Эта хрустальная тишина

Нигде не было ничего, кроме руин, и дым уже растаял в прозрачном небе.

Она сморгнула. Не было никакого дыма, никаких руин. Было мирно и... тихо.

— Пойдем, − сказал Септим, материализуясь за ее левым плечом, — погуляем.

* * *

На удивление странно было рассматривать привычные глазу дома как объекты исторического наследия. Построен таким-то в таком-то году, характерный образец стиля, конструктивные элементы, примененные впервые, уникальный декор... мемориальная доска в память такого-то, проживавшего здесь с когда-то до самой смерти.

.. или до конца света, последовавшего в таком-то году. Тьфу!

Тихие скверы, пустые фонтаны... Все вокруг свободное, все вокруг мое.

— Понимаешь, — сказал Септим, — сейчас это единственное место в мире, где не нужны никакие законы. А если не нравится это — напишем себе другое.

— Нравится, — ответила Соланж. И не сказала больше ничего: так силен был запах травы под ногами и перегретой пыли, что говорить о них — за них! — казалось ей бессмысленным и бестактным.

— Почему ты не говоришь со мной о том, что тебе больно?

— Мне не больно.

Это была правда, но прозвучало удивленно. Соланж оглянулась кругом и села на траву. Септим остался стоять перед нею. Как дурак.

— Я немного отдохну, — сказала она буднично, — а потом подумаю, как я буду жить.

— Если ты захочешь уйти, я напишу для тебя рай. Если ты останешься, я останусь с тобой.

Соланж пожала плечами. Вокруг еще был мир, который она не слишком ценила, пока не осталась в нем наедине с собой.

Миры, о множественности которых она была осведомлена лучше многих и многих, вдруг отдалились и сделались не нужны. Кто-то другой покорит их.

— Я остаюсь.

Домой шли медленно и долго, в сумерках, и, кажется, взявшись за руки. В темноте, потому что с приближением ночи город не озарился огнями. Соланж сбросила туфли в передней и сразу легла на диван. Септим маячил чуть поодаль, готовый отозваться, если что, но она не звала.

И не спала, а просто смотрела в окно. Если надо было бежать спасать этот мир, то она никуда не побежит. Ну, может, полежит и побежит, но чем дальше, тем это выглядело сомнительнее.

Так прошла ночь, и солнце встало в дымке так лениво и медленно, как будто его энергия тоже иссякла, или же ему просто некому было светить. У Соланж озябли ступни ног. Она уж и не помнила, о чем подумала за ночь, будто мысли были водой, а разум ее — решетом.