Тихие воды

Икнув, она выгнулась – её стошнило водой, – а потом судорожно, с сиплым стоном задышала.

– Где… мы…

– В яме… Бильпы. Мы выплыли.

– Уйду… я уйду…

– Куда? эй, очнись! Надо ещё вылезти отсюда.

– Не… не смогу.

– Сможешь. Чуть передохнём – и наверх.

Этот путь был не легче подводного. Стены старого провала – с уступами, но дотянуться до них, ухватиться, подтянуться стоило немыслимых усилий. Вдобавок, одолев часть подъёма, приходилось втаскивать за собой Грету, которая сомлела почти до бессилия. Пару раз Отти чуть не сорвался, готов был отчаяться, но едва не бранью взбадривал себя: «Ну же, гимнаст! Ты человек или тряпка?»

Перевалив через край карстового колодца, они долго и неподвижно лежали на ковре из лакфиоли, под соловьиное пение.

– Что нам делать теперь? – прошептала Грета.

– Что?.. На своих похоронах мы уже побывали – надо и тризну посетить.

– Я не дойду. Без туфель… В город чуть не милю топать.

– Помогу. Мы топились около девяти вечера – как раз к полуночи добредём. Дорогу знаю.

* * *

Старый обряд жертвоприношения в Готтшее справляют истово, по издревле установленному порядку. Сперва едят лишь постное, ради морлахов, а с ударом замковых часов, означавшим приход воскресенья, к мясу переходят, главным образом к баранине. Это тем священней, что баран суть агнец, на закланье отданный.

К полночи и цыгане с музыкой готовятся – так полыхнуть плясовой, чтоб ноги до зари не знали устали. Какой же праздник на Балканах без цыганского оркестра?.. А завтра Джурджевдан, когда пастухи ведут стада на пастбища, когда гайдуки поднимаются в горы.

Одно отличие в Готтшее – пасхальные яйца тут красят в чёрный цвет, как в доме, где недавно был покойник. Потому что надобно уважить принесённых в жертву.

Расположились в столовой зале на постоялом дворе – тут все желающие вместятся, а водить хоровод-коло и плясать возле костров удобней на дворе. Сначала помянули рабов Божьих Оттокара и Маргрит, к змеям нисшедших, а потом, неторопливо жуя – кто и на часы посматривая, – стали ждать боя колокола.

И вот башенный колокол издал глубокий, протяжный звон.

На правах старейшего встал Ермагор, подняв кубок. Но не успел он возгласить своё слово, как отворилась дверь в залу, вошёл помянутый за упокой Оттокар и произнёс:

– Воскрес!

Тут вскочили все, а Нада, ахнув, уронила блюдо на пол – осколки с соусом так и брызнули.