Тихие воды

Напялил шапку-черногорку, натянул жамперденчик какой-то, подштанники чуть не в обтяжку, как цирковой акробат, на спину рюкзак со скаткой, навроде солдатского ранца, взял альпеншток – и трюх-трюх-трюх, без всякого стыда. Что было!.. Собаки лают, ребятня визжит – «Сумасшедший! сумасшедший!» Впору о нём с лавки петь. Возьмёшься?

Лавкин в большом сомнении поскрёб впалую щёку, начавшую обрастать щетиной.

– Зачем? Разве ж это резонансное событие? Моя работа – громкие дела, страшные преступления и всё такое. Скажем, выдающееся душегубство или великое бесчестие.

А тут? Человек предан гимнастике, туризмом занимается. Да пусть его.

– Жаль, жаль. Вот посмеялись бы.

– Ага, вам смех, а мне он иск вчинит за диффамацию, что я его перед народом вышутил. Штраф, тюрьма, плакаты отберут – в Австрии артиста ой легко обидеть!..

– Тогда вон потасовка, что вчера была у старого моста.

– Представьте, запою я в Вене о том, как ваши неотёсанные обалдуи колошматили друг дружку из-за непотребных девок. По-вашему, это будет венцам интересно? Бросят мне хоть пять крейцеров?.

. То-то и оно. Песня с лавки – она… поэзия! Чтоб за душу брало, сжимало, страх и слёзы, а потом мораль, возмездие. Смертная казнь или явленье призрака и леденящий ужас.

– Хе, так уж и поэзия. Песенки с-под эшафота. Жена мужа угостила мышьяком, а её – на виселицу.

– Как раз моя задача, – горячо заговорил Лавкин, – не порок славить, а раскаяние показывать, бездну расплаты. Это всем по нраву, от Готтшее до Галиции. Ни винде-причудник, ни драчуны в борделе никому даром не надобны.

Если злодеянье, то великое, от которого мороз по коже. О таком и песнь сложить не грех.

– Ну, спой, потешь, а то одни препирательства с тобой.

– Новую?

– Давай.

Поглядывая на хозяина, Лавкин тихо запел тонким, будто не своим голосом:

– Матушка, куда нас колокол зовёт?

В кирху ли, на рынок двинулся народ?

– Одевайся, дочка, в тёмные цвета –

Ныне тянем жребий, скорбный день настал.

– Матушка, что жребий означает мой?

Кто эти мужчины, что пришли за мной?

– Покорись им, дочка, очи опусти –

Ты должна погибнуть, чтобы нас спасти.

– Кто-нибудь, спасите юную меня!

Разве не защита вся моя родня?

– Преклони колени и молись за всех –

Будешь ты расплатой за давнишний грех…

И осёкся, заметив, что хозяин вслепую ищет рукой, чем тяжёлым ударить его.

– Замолкни, аспид, – прошипел тот сквозь зубы.

– Песенки… – ответил Лавкин шёпотом, сочувственно кивая с пониманием. – Про драку.