Огнедышащий век, книга 3

Деньги были нужны, но из чувства протеста он все же подумал: «Как шлюхе», а из мести подумал, что расскажет историю своего подкупа в Хронике и укажет место, которое ему пришлось изменить. Он никогда не признает правоту хана.

В этот момент Одил-хан беспокойно завертел головой, приподнялся на локте и стал напряженно прислушиваться.

– А ну замри! – крикнул он шепотом Селиму. – Что это за звуки?

Селим послушно замер. Одновременно, как бы невзначай заведя руку за спину, он попытался отчаянными щипками разбудить свернувшегося на ковре Малика.

Хан не дал ему в этом преуспеть.

– Селим, – плотоядно проговорил он, блестя хитрыми глазами и облизываясь. – Это твой бача нагло спит у тебя за спиной? Его утомило наше чтение?

– Повелитель! – прошептал бледный как смерть Селим. – Умоляю, это всего лишь ребенок. Я потратил на его обучение два года своей ничтожной жизни. После моей смерти он сможет продолжить записи и стать твоим новым летописцем.

У хана сделались страшными глаза.

– Хорош бы я был! Даже не проси. Зафар! Возьми мальчишку и всыпь ему как следует плетей. Не бойся испортить ему одежду. Зафар!

Ему пришлось сильно повысить голос, чтобы Зафар наконец отреагировал. Казалось, он весь ушел в себя и прирос спиной к стене.

– Позволь мне принять наказание вместо него, – чуть не плача воскликнул придворный летописец. – Невольное оскорбление, нанесенное тебе этим ребенком, не его вина, а моя. Это я не сумел внушить ему должного уважения к старшим.

– Читай! – пронзительно взвизгнул хан. – Если я захочу наказать тебя, мне не понадобится для этого никакой причины!

Зафар поднял на руки спящего Малика и Малик во сне крепко обнял его за шею. Селим проводил их глазами, полными ненависти и боли. Беззвучные горькие слезы текли по его морщинистым щекам, буквы двоились и расплывались. Он не мог различить написанное.

2

Небо заметно посерело.

В ханском саду хозяйничал легкий ветерок. Он играл хвоей чахлых сибирских сосен, засыхающих на местной почве.

Выглядел он в рассеянном свете едва пробудившегося утра почти таинственно. Дорожки, по которым гуляли в теплую пору гаремные прелестницы с детьми и евнухами, были засыпаны жухлой листвой, опавшими иголками и буро-коричневыми шишками.