Жестокость

Жестокость

Сергей Гурджиянц

Законы природы, которые мы не в силах изменить… Их остается только принять. Или не принять. В калейдоскопе событий живет главный герой рассказа – молодой музыкант, разводящий животных для небольшого зоомагазина. Беззаветная любовь к питомцам приводит его к неосознанной жестокости. Из самых лучших побуждений он относит на гору и отпускает на свободу животных, не способных самостоятельно жить в природных условиях.

Сергей Гурджиянц

Жестокость

1

Я закопал тело в парке и воткнул в землю прутик, чтобы запомнить это место.

Почему-то я был уверен, что легко отыщу его даже через сто лет, но всего полгода спустя не мог разглядеть могильный холмик среди буйно разросшейся травы.

Так всегда и бывает. Мы несчастные жалкие песчинки в мире, куда приходим с надеждой на вечность.

2

Так о чем бишь я? Я о крысе!

Первую свою крысу я купил в Москве на знаменитом Птичьем Рынке. Находился он тогда еще на старом месте, правда, не могу сказать точно, где именно.

Помню, маршрутки туда отправлялись с Таганской площади и ехали недолго. Очередь стояла длинная, хотя маршрутки шли сплошным потоком. Пожалуй, тогда это место было популярнее Кремля и Мавзолея, не говоря уже о хваленом Московском Зоопарке. Господи, чего там только не было, глаза разбегались!

Помню человека, посадившего на широкий дощатый прилавок большого варана, этого сухопутного крокодила туркменской пустыни. Варан, хищно пригнув книзу голову, смотрел на протекающий перед его носом беззаботный людской поток застывшими глазами, в которых временами плескалась безумная змеиная ярость и ненависть, а человек держал его сзади за хвост.

Не знаю, на сколько хватило бы того продавца, если бы варан все же вздумал кинуться.

Помню гибкую девушку-циркачку с гигантским пятнистым удавом, обвившим ее худощавое тело могучими резиновыми кольцами. И он, и она сплелись в непрерывном неспешном движении как сомнамбулы. Удав незаметно подтягивал свои кольца вверх, выходя на удобную для удушения жертвы позицию, она точными профессиональными движениями сдвигала их вниз, и смертельная круговерть, борьба нервов, которую мало кто замечал, начиналась вновь.

Помню безумно модную тогда афганскую борзую, гордо выставленную для всеобщего обозрения на крышу хозяйских «Жигулей», ее длинную шелковистую белую шерсть и узкую как у крысы костистую черную морду. Помню прелестных зеленых обезьян, каждая стоимостью с легковой автомобиль.