Огнедышащий век, книга 3

Глаза его молили. Он хотел напоследок услышать что-то обнадеживающее.

– Твое книжное бессмертие… оно же не настоящее. Может Аллах еще смилостивится надо мной?

Ему давно никто не мыл голову и наверное он запаршивел, догадался Селим, глядя на его волосы. Ему стало жутко и понятно космическое одиночество хана, который всю жизнь возводил стены между собой и подданными, а потом увидел, что случайно сам себя замуровал. Теперь он неумело пытался пробиться обратно.

Обычное дело для деспотов, подумал Селим. Слишком поздно спохватился, да и вокруг никого не оставил.

– Два бессмертия в одни руки Аллах не дает, – сказал он и вышел.

В пустом коридоре уронил книгу. Свернулся калачиком. Провалился в глубокий сон. Ему снилось, что хан кричит: «Зафар, Зафар!»

На самом деле хан не кричал ничего подобного. Но он действительно кричал. Злополучный бухарский нож, который несколько часов назад выпал у него из-под подушки, вошел в него справа между шестым и седьмым ребрами и с силой проворачивался в ране, кроша кость и буравя по кругу окровавленную плоть.

Никогда в жизни ему не было так больно, хотя ранения у него бывали.

Неумело держа серповидный нож обеими руками, Жаба как помешанная резала его, глядя горящим взором ему в глаза. Она не догадывалась выдернуть нож и ударить еще и еще раз, тогда бы он сразу умер. Она впервые держала оружие в руках, поэтому налегая всем телом на воткнутое лезвие, просто ковыряла им в растерзанной ране. Нож с хрустом ломал надрезанные ребра. Терпеть это варварство хан уже не мог.

Старухи, прикрыв рты ладонями, не переставая скулили фальцетом, почти ощущая его боль физически. Одил-хан выл, как зверь. Отбросить безумную Жабу от ложа ему не удавалось. Она была в два раза грузнее его.

– Имя, имя, – твердила она, глядя ему в глаза.

Он не понимал, что она говорит. Он не слышал от боли.

– Имя, имя, – твердила она.

– Имя, имя, – твердила она.

Он не понимал.

– Имя, имя! Назови имя моего мальчика!

Он прочел по губам и понимание, чего именно от него добивается Жаба, злорадной молнией осветила его морщинистое лицо.

Так он и умер со злобной улыбкой на устах, не проронив ни слова. И тогда она с ненавистью плюнула ему в лицо, сползла на ковер и, похоже, расплакавшись, лишилась чувств.

Старухи сидели, не отрывая ладоней ото рта и продолжая тянуть свое тонкое «И-ии! И-и-иии!» Им бы бежать, но они не догадались.