Вражда

Убьют походя, как одуванчик тросточкой сшибут.

– Что им надо от меня?

– Чтоб ты по уши залез в долги, – открылся Бабель. – Теперь пришли чего-то требовать. Беги, пока не поздно. Оденься – и улепётывай что есть духу.

– Они внизу?

– Да. Не вздумай к ним сойти! я говорю – чёрным ходом, а потом быстренько на вокзал! И первым поездом – домой, в Ругию. Граф-отец поймёт, он простит, я уверен!

– Убирайся, – коротко бросил Гертье, навсегда отсекая от себя всё, связанное с Бабелем.

– Не выходи к ним, Гертье! – бочком обходя бывшего друга, молил Бабель.

– Христом-богом заклинаю! Они не помилуют. Только бежать, только бежать… Уйдём вместе, а? Зайди, скажи ей что-нибудь, чтоб не волновалась, одевайся – и на Гуфарат. Пусть её ждёт, зачем она тебе! с ней ничего не сделается. А ты – ту-туу!.. – изобразил он паровозный гудок. – Только, пожалуйста, вынеси мою трость…

Гертье сгрёб Бабеля за грудки так, что тот запищал. У студента, с малых лет верхом охотившегося в лесах, была железная хватка.

– Проваливай, и побыстрее, гадина.

Иначе на Висельном берегу тебя будут звать Нос-В-Лепёшку.

Дважды просить Бабеля не потребовалось – он понёсся по лестнице со скоростью, опровергающей все толки о том, что-де пузаны – народ неповоротливый. Внизу его подстерегал консьерж, которому уже надоело караулить раскрытый угольный ларь:

– Месьер Бабель, да что я, из-за вас тут должен до утра на холоду стоять?! набирайте-ка своё ведро и денежку гоните. Разбудили меня, вытащили из кровати, а сами…

Проскочив мимо, Бабель вскинул щеколду задней двери, вылетел из дома на манер артиллерийской бомбы, покидающей дуло пушки, и припустился по набережной.

– Он не преуспел, – констатировал Кефас. – Войдём?

Консьерж диву дался – парадная дверь открылась сама по себе, без ключа и скрипа. Вошедшие господа – те, что домогались встречи с кавалером или его убежавшим приятелем – вели себя в подъезде как домовладельцы, даже не заметили консьержа, и это его рассердило.

– Позвольте, господа, позвольте! Здесь вам не галантерейный магазин, чтоб без спроса заходить; тут частный дом, а не публичный! Ежели вас не принимают, так разрешите вас наружу проводить! Не время для визитов – полночь тёмная!.

.

После этого язык консьержа окостенел во рту, словно кляп, и старому привратнику показалось, что его подняло и бросило во внезапно раскрывшуюся дверь каморки, зашвырнув прямиком в кровать, где его плотно обняли одеяла. Затем он провалился в непроглядный, чёрный сон беспамятства.