Грань

Цвет крови в Палаце смешался в глазах иезуита с кровавым отсветом заходящего солнца. Тяготы рейда и жертвы оказались напрасными.

«Мы обречены, – подумал ксёндз, болезненно щурясь от яркости светила. – Что умерло, то умерло. Вернувшись с того света, можно рассчитывать лишь на осиновый кол – он положит конец мукам загробного голода… Завтра, Господи, завтра. Благослови оружие, что отправит меня к Тебе. Я буду молиться всю ночь».

Резь в слезящихся глазах заставила его отвернуться; он поднял лицо к каменному барельефу над дверями – гербу Грода-Глушинских.

Герб изображал лягушку, похожую на женщину в родах. Понизу был выбит панский девиз – «Recro immineat est».

«Возрождение неизбежно» – прочёл иезуит латинские слова.

«Надо бы взорвать Палац. Превратить в груду развалин, в надгробный курган. Чтобы навсегда… О, Боже, ушли как в танце!.. – Слёзы сладкой зависти и жгучей злобы поползли по его щекам. В ушах неуловимо зазвучала музыка, памятная по балам у магнатов. Горделивые пани, прелестные панны, юные панянки – в шорохе кружев и платьев, в полёте витых локонов, в лукавом смехе и сиянии улыбок.

Ночь напролёт он гнал прочь змей соблазна, вкрадчиво вползавших в мысли и мешавших сосредоточиться в молитве. Пил водку с жолнёрами, ободрял их перед боем. Напутствовал смертельно раненых. Заряжал пистолеты.

Потом взошло солнце. Вместе с ним на востоке показались русские. Их конно-артиллерийская рота заняла удобную позицию и дала залп брандскугелями. Без спешки, умело и уверенно работали канониры, пока вновь не запылал обгорелый Палац, а эскадроны выжидали, когда ляхи рискнут пойти на прорыв.

Чтобы дать своим оторваться от противника, дойти «до лясу», уланы атаковали русских с пылом самоубийц – и полегли под картечью. Тогда начался пир клинков и пик. В беспорядке отступавшая толпа стала для кавалерии лёгкой добычей.

Заката ксёндз не увидел – лишь блеск стали над головой.

Был конец января. Армия под началом генерала-фельдмаршала Дибича двинулась против мятежников.

* * *

Семь с небольшим лет спустя, в первопрестольной – майская свежесть, запах цветения садов, жужжанье пчёл, медовый колокольный звон, – дряхлый сенатор Малиновский с некоторым удивлением взирал на своего домашнего секретаря.

– Домой?.. Да-да, Игнатий, припоминаю – вы из Лукони…

– Точно так, ваше превосходительство, – учтиво поклонился молодой человек. – По нынешнему делению – Боровецкой губернии, Глушинского повета.