Железные кружева

Что-то смачно шлепается на доски веранды. Тетушка Жока вопросительно поднимает голову: пойти посмотреть? Тульва пожимает плечами: мол, мало ли что? Тетка идет, тяжело переваливаясь, и возвращается в дом, держа за задние лапы худого бурого зайца.

Спасибо, не кошку. Кошка была бы оскорблением, заяц — подарок. К уху пришпилена веточка цветущего боярышника. Ишь ты, словно говорит Жока, размахивая зайцем: кто-то ведь питает надежды!

Без всякого интереса Тульва встает и выходит на веранду. Меж столбами густая вечерняя тень, была бы женщина не в светлом платье, ее бы за ними и не видно.

— Уходи, — говорит она. — Я тебя не знаю и знать не хочу.

Парень в дорогой бобровой шапке усмехается ей с дороги, но не говорит ничего. Поворачивается, уходит, но не в сторону деревни, и не по дороге даже, а полем и закраинами болот в павший сиреневый вечер. Нет никакой возможности вернуть ему приношение, а тетушка Жока уж взялась длинноухого свежевать и горшок на огонь поставила.

— Вадаш это, — говорит она, и голос ее звучит неодобрительно.

— Ты с ним лучше близко не знайся. Мужчине он, может, и друг, хотя и мало таких мужчин, но с девками он как ромакат с лошадьми. Будто ворожит. Половина ничьих детей здесь в него лицом, смекаешь?

Тульва возвращается к краскам, берет в руки большую обливную крынку и долго на нее смотрит, словно не только Вадаша нет на свете, но и прочее людское племя еще не создал бог.

— Зря это он, — говорит наконец Тульва. — Не по себе кусок выбрал. Чужая я.

1 Хотван — «где это»

9.

Никто, хуже Вадаша1 знающий лес, в сумерках тут не пройдет. Сперва под ногами хлюпает жидкая грязь, выпь в камышах демонически кричит на первые бледные звезды, потом склон понемногу поднимается и высыхает. Колючие кусты норовят угодить по лицу и делают вид, что и нету здесь никакой тропы. Никто тут не ходит ни за делом, ни так. Только один охотник с мушкетом на плече проскальзывает тут как тень: одна выпь его и видит.

Он еще помнит, как мальчишкой разведывал эту тропу, как часами лежал в кустах, воображая себе, что будет, если его обнаружат, и цепенея при этом от ужаса, пока не понял, что обнаруживать его некому.

Бояться ему — некого. Никому он настолько не нужен, чтобы оставлять ради него клочки одежды на колючках. Так что осторожность эта стала всего лишь привычкой и не мешала ему ходить среди людей, зыркать на них и делать все, что вздумается, опасно балансируя на грани дозволенного.

И все же Вадаш торопится, словно тьма подстегивает его.