Лживая джинни

В сущности, время — это все, что нам нужно. Время позволит нам захотеть чего-нибудь еще.

— Тебе, — сказал он, — не понравится. Правила нужны, чтобы жить с кем-то. Есть те, с кем я не поступлю плохо. Я вообще... эээ... не поступлю плохо. По крайней мере, у меня есть представление о том, что такое плохо. Это вполне сходит за правила.

— Я, собственно, вот про что хотел спросить, Мята. У тебя есть опыт внешней, автономной жизни, вне Дома. Извини, если я бестактен, но все же. Чего нам не хватает при нашем высшем образовании? Чему научиться стоит? Физалис Паслен тоже автономен, но так я не хочу.

Ничего не хочу из того, что идет по разряду «так делает Физалис Паслен».

Ну что ж. По крайней мере за моральный облик мальца Шиповники могут быть спокойны. Наркотики, похабные надписи в публичных местах, камни, брошенные из темноты в освещенные витрины и беспорядочный межвидовой секс — все это проходит по разряду «Физалис Паслен», и есть некая гарантия, что нашего Люция это не привлекает. И это очень хорошо, потому что.

..

Мы, эльфы, бесконечно одиноки во внешнем мире и бесконечно деиндивидуализированы внутри своего Дома. Люций ахнуть не успеет, как из борьбы со вторым свалится в первое. А другие расы со своими заморочками бьются. И живут, сражаясь каждый со своим отчаянием. И это то, чему, без сомнения, стоит научиться.

— Я тебя кое с кем познакомлю, идет?

* * *

Изумруды, кишащие в оправе драгоценного кольца, выбираются наружу, и я вижу, что это вовсе даже и не камушки-искорки, а отвратительные мелкие суетливые мухи из тех, что поселяются на плесени.

Я машу на них руками, они разлетаются, кроме одной, которая превращается в небольшого худосочного слона. Слон протирает глаза задними ногами, поднимается в воздух, и сквозняк неторопливо вытягивает его в форточку.

Я просыпаюсь разбитым, а потому считаю этот сон дурным. Так оно в итоге и выходит, потому что в гномский квартал к началу самого интересного я опаздываю. Рохля уже там и, заложивши руки за спину, обозревает дымящиеся развалины.

Вид у него малость озадаченный. Мусик сказал бы — «офигевший».

— Знаешь, Реннарт, я понимаю теперь, почему зарубежные коллеги передали ее нам.

У меня нестерпимо чешется переносица. Это нервное.

— Пострадавшие есть?

Пока только эти, — Дерек кивает в сторону троллей из группы захвата, стыдливо жмущихся в тени прилегавшего тупичка. — Насчет местных, бывших внутри, выясняется.

— Великие Силы! — восклицаю я при взгляде на подпирающих крыши атлантов.