Серьезное отношение к несерьезным вещам

— Ты что же, будешь теперь гонять прежних своих людей?

Надо признать, это был бы сюжет...

— Не придется, я думаю. Знаешь, где мы? Это один из наших тайных лагерей. Кто-то привел сюда всех этих людей, и это был не я.

— Они же отказались помогать...

— Э! Если бы судить о людях по тому только, что они говорят, на нас всех впору жирный крест ставить. Я предпочитаю смотреть, что человек не делает.

— Харви... — сказала Соланж, и голос ее дрогнул. — Что, если я...

Внезапно они оказались еще ближе, и Соланж, шалея от собственной дерзости, сделала самую отчаянную в ее жизни вещь — провела пальцем по виску Харви, разгладила его лоб, коснулась уголка губ.

— Молчи, — сказала она. — Текст тебе пишут, а глаза и губы — твои.

И некоторое — бесконечно долгое! − время было так.

— Разве мне привыкать жить ради тебя? — Соланж положила ладонь напротив его сердца, то ли отстраняясь, то ли наоборот... Голос у него был неожиданно хриплым. — Я только боюсь, миледи, что однажды ты скажешь, что тебе тесно тут, и проклянешь день, когда.

.. и что сможет с этим сделать такой простой парень, как я?

— Мы ничего не сможем тут сделать, пока мы тут втроем! — выкрикнула она с сердцем.

— Скажи мне, как правильно? — предложил Харви. — И я подумаю, что можно тут сделать.

— Никак не правильно. Это предательство в любом варианте... да я знаю, что ты не понимаешь, но сейчас я не расположена все это объяснять! Это не потому, что мне, может быть, станет когда-нибудь скучно, это...

Харви поцеловал ее так, что это было лучше всего, что можно себе представить.

* * *

— Отсюда я пойду одна. Нет! Не надо меня провожать. Я, видишь ли, по условиям этой игры не могу погибнуть, а ты...

— А я не вижу никакого смысла в том, что ты сейчас делаешь, — заметил Харви.

Соланж вздохнула.

— Логика есть, но она внешняя. Я знаю, тебе кажется, что я слишком много говорю, а еще больше недоговариваю, но это в последний раз. Я больше не буду.

— А кто тебя вытащит, если что?

Соланж зябко передернула плечами: меньше, чем когда бы то ни было, ей хотелось быть убедительной.

Казалось, каждая клеточка ее тела рвалась напополам, и было бы ошибкой оправдывать это тем, как они тут вчера прыгали, плавали и бегали по размокшей вязкой земле. Ей мучительно не хотелось разнимать рук, и приходилось утешаться тем, что она сделает то, что ей втемяшилось, а потом все пойдет иначе и с нового листа.

— Я не погибну. Тут такие условия, понимаешь? А вот ты можешь.

— Когда меня это останавливало?

— Сейчас. Ты так...