Змеиная Дева

В желудке скребло, рот то пересыхал, то наполнялся слюной, язык предательски ощупывал острые зубы, а разум рисовал ужасные и в то же время сладкие картины – в них была кровь, сладкая, тёплая кровь, и плоть – нежная, нетронутая жизнью, и насыщение.

Ей казалось, что она чувствует вкус, и она понимала, что ей совсем ничего не надо делать, чтобы успокоить тянущую в желудке пустоту. Но она не поддавалась.

Змеиные Девы забывали о том, что когда-то были людьми и поддавались голоду и безумию.

Ей почему-то представлялось, что она сможет выдержать, и то, к чему призывает её сознание и желудок – недопустимо. И она держалась, сама не зная зачем.

Снова и снова клубилась тьма, опять издевалась и выкидывала так близко к чьей-то жизни, словно угодливо тарелку наполняло.

–Нет, – шипела очередная Змеиная Дева, запрещая себе думать об этом. Она бы умерла с большим удовольствием, но что-то, висевшее во тьме огромным пауком, глядевшее на неё безотрывно, не давало ей смерти.

Оно испытывало, выбрасывало очередную Змеиную Деву близко к домам Анит, Марий, Мэри-Эн, Джеков, Линд, Джонов, Робертов и тьма знает кого ещё. Испытывало устойчивость очередной Змеиной Девы, пытало, но Змеиная Дева не понимала за что.

–Знать бы! Только бы знать! – в часы бессонницы она металась по земле, пласталась по ней не по-змеиному и не по-людски, а как-то особенно гадливо и мерзко.

Ей никто не отвечал. Никому из Змеиный Дев никто, наверное, не отвечал. Если и была первая, та самая Ламия, то она только и знала в чём её грех. А в чём грех других? Они и не помнили. Только ходили и ползли безумными тенями по миру, жрали плоть, пили кровь, вынимали глаза, чтобы прятаться от света и существовали во тьме.

–Ответь мне, ответь…– и очередная Змеиная Дева, в которой почему-то было ещё сопротивление, кусала себя за запястье, своими же зубами, назначенными для жертв, ранила себя. Капала на землю чёрная тяжёлая кровь, оскверняла землю, губила травы и цветы, прорывала с шипением воронки в земле.

На короткое мгновение успокаивался желудок.