Хроники отеля "Уайтвуд". Филиал

Она ожидала, что в его арсенале обнаружатся ещё какие-то штуки из разряда «запретить, запереть и запороть», но он спросил только:

— А фон Караян — это кто?

— Не знаю, — честно призналась она. — Но когда остальные играли вместе, он дирижировал.

7. Прощальная симфония

Вечер протекал приятно, и даже с собакой Бетховена не было никаких проблем, она сыто дремала под столиком, а Наннерль за столиком его величества вела беседу, приятную им обоим. Иезавель ведала допуском к роялю, и ничто не предвещало беды, пока не появился вестник бури — Петер Михель.

— Фройляйн, — сказал он шёпотом, — я бы не хотел, чтобы вы это видели, но, боюсь, нам никуда от этого не деться. У нас проблемы. Не здесь, снаружи.

Иезавель извинилась перед гостями, и они вдвоём вышли из ворот салона на мостовую, освещенную голубым светом газовых фонарей. Панорама улицы казалась картинкой к сказкам Гофмана, из окон салона доносилась приглушённая музыка, говор и смех, и Иезавель не сразу увидела то, что заставило Петера Михеля побелеть лицом.

На сахарно-белых стенах её заведения по обе стороны от дверей корявыми чёрными буквами на паучьих ножках было начертано: «Ведьма» — слева, и «Шлюха» — справа. Хлопая глазами на это безобразие, Иезавель не осознала момента, когда оказалось, что она стоит перед своим салоном не одна, а в центре небольшой толпы своих гостей. Почему-то больше всего в происходящем её бесил готический шрифт.

— Ну ладно — ведьма, — сказала она, стараясь держать лицо и думая при этом, как повела бы себя при подобных обстоятельствах Грейс Уэйнрайт.

— Но почему шлюха? Твой неуважаемый дядя как-то далеко зашел.

Петер Михель покачал головой, избегая смотреть в глаза.

— Это не дядя. Совершенно не его стиль. Он бы никогда не стал делать то, за что придётся отвечать перед законом. У него всё чисто, не подкопаешься.

— Ладно, завтра мы это мелкое трусливое хулиганство забелим, а сейчас я прошу всех собравшихся продолжить наш вечер.

Враг — это признание заслуг, злое слово исподтишка — удел мелочной зависти, единственная отрада бездарности, которую жестоко было бы лишать этого последнего утешения.

Однако настроение было испорчено, хотя бы Иезавель и повторяла про себя формулу царя Соломона насчёт «всё пройдет — и это тоже». Гости понемногу потянулись на выход, Гайдн с оркестром исполняли «Прощальную симфонию», которая тоже не способствовала тому, чтобы Иезавель с оптимизмом смотрела в завтрашний день.