Путь Жаворонка

– Гриф, – он объяснял с помощью жестов, а старик безостановочно кивал головой, – короткий, и слишком широкий корпус.

Лантек для убедительности промерил расстояние пальцами.

– Кроме того, и это мне крайне неприятно признавать, – добавил он сам для себя, ибо жестами фраза не выражалась, – я путаюсь в струнах. А мы играем вот так.

Его лицо смягчилось, когда он поменял захват на более привычный и взял широкий аккорд, подождал, пока звучание его чуть ослабло и повторил его, сменив лад на одной струне, и так далее, с равным промежутком, в ритме накатывающих на берег волн.

Сады Молинэри в майском цветении яблонь вдруг поднялись перед мысленным взором Корнелия, шапки благоухающих цветов, как пригоршни мыльной пены, и как будто пахнуло влажным медвяным покоем... Корнелий встряхнул головой. Откуда бы мальчику с севера помнить грезы минувшей юности нынешних стариков?

– Эта музыка другой мир, – сказал старик, качая головой. – Я не знать, что ты играть. Никогда не видел, в сердце этого нет. Но ты делать хорошо. Ты ашуг?

– Я трубадур, – согласился Лантек.

– Я пою.

– Пой, – сказал ашуг.

И Лантек запел. Он начал тихо, и его голос, обволакивающий и завораживающий слух, опять увлек Корнелия вдаль, куда-то, где над золотыми шпилями вьются стаи белых голубей, вспугнутых колокольным звоном, и где взгляд, следуя самому высокому шпилю, вдруг опрокидывается в небо. В другое небо, в райское, голубое до синевы небо, а не в серое, безоблачное, с белым диском раскаленного солнца небо этого ада. Увлек туда, где вода течет по земле и обрушивается водопадом на скалы, где ручейками, словно частой водяной сеткой, покрыта вся земля, где стеной стоят благодатные летние ливни.

Нас насыщают странствия,

Нам приедаются мили.

Почему мы уходим из дома?

Потому, что хотим вернуться.

Корнелий, как оказалось, был не единственным затаившим дыхание слушателем маленького концерта – на голос постепенно стянулось человек пятьдесят. Откуда всплыли эти слова, Корнелий сказать не мог, но, раз возникнув, они встали непререкаемей пирамид – ЗОЛОТОЙ ГОЛОС.

У Лантека был талант, а талант выше власти, кто бы у власти ни стоял. И прежнее «я позабочусь о нем» само собой переросло в «я сохраню его».

Ашуг, закрыв глаза и подергивая кадыком, внимал песне чужого мира. Он не понимал смысла, потому что никогда не видел ни того неба, ни той воды, не вдыхал влажного воздуха, но он тоже видел бесспорный талант.

– Есть такие песни... – он взмахнул в воздухе костлявой кистью. – Слово не знать. Когда женщина.