Путь Жаворонка

Так что в состязании сил ты непременно проиграешь. А ты оберни мою силу против меня, поставь мне скользящий блок, заставь меня потерять равновесие. Единственное, чем ты можешь обыграть меня, так это точностью глаза и быстротой руки. Фехтование – это же не драка, где побеждает сильный. Это танец!

Корнелий, выйдя из своей палатки, с улыбкой наблюдал, как кружат на истоптанном песке Лантек и командир второй роты Фоско. Фоско заметил, что гарнизонный командир следит за ним, и разливался соловьем, стремясь демонстрировать рвение.

– Ты не агрессивен! – втолковывал он Воробью. – У тебя есть кураж, но ты не стремишься одолеть. Ты фехтуешь словно бы ради удовольствия. Да ты за последнюю минуту мог меня пять раз зацепить. Почему ты этого не сделал? Твои противники в бою будут драться не забавы ради. А потому не валяй дурака и возьмись за дело!

Лантек взялся за дело, выскользнул из-под рубящего удара Фоско, тут же умело погасившего замах, присел (меч свистнул над самой его макушкой), и обмотанный тряпкой кончик его клинка коснулся яремной вены на шее учителя.

На всю схватку ушло около пары секунд. Корнелий легонько поаплодировал. Фоско принял это выражение одобрения на свой счет и поспешил к начальству.

– В этом куцехвостике сердце льва, – сказал он.

Фоско был амроккинец и делал вид, будто не может обойтись без цветистых выражений. Лантек в ответ на комплимент согласно кивнул, словно бы говоря «а как же иначе», и воткнул меч в песок перед собой.

– У парня хороший глаз, и рука не дрожит.

Я полагаю, я не первый учу его.

О да, ему доводилось драться на уходящих из-под ног палубах, на досках, скользких от крови. Наука эта была, мягко говоря, не систематической, всерьез с Воробьем никто не возился – пираты Фрайна считали, что как фехтование Воробью, так и Воробей фехтованию равно бесполезны, однако в критические моменты всегда находился кто-то, отражавший удар, направленный непосредственно на его бедовую голову.

Момент, когда Корнелий увидел в Лантеке сходство со сгинувшей женой, миновал – и ладно.

Теперь он склонен был приписать свое внезапное помешательство дурному освещению и тому, что в то утро мысли о Майре одолевали его особенно сильно. Просто у них был одинаковый тип лица. Сходство было на другом, более глубоком уровне. В Лантеке была та же душевная теплота. Это было то же открытое дружелюбие, похожее на бесхитростно протянутую руку. «Вот это – я, и я желаю вам добра» – такой девиз могла бы выбрать себе и Майра.