Посольство принца-лебедя

Согласись, любовь моя, это даже справедливо.

— Я послал Фионнаклайне в Коннахт.

Если что-то могло вывести келпи из равновесия, то оно было произнесено.

— Великие Силы, но зачем? Моего сына?

— Если повезет, Фионнаклайне привезет нам мир и союз, если же нет, я вижу два исхода. Либо он умный и везучий мальчик, и он выкрутится. Если же он не выкрутится... то он не мой сын.

— Фионнаклайне слишком молод. Его истинный облик... не в обиду будь сказано, несколько наивен. Ну кто в наше время сам, добровольно превращается в лебедя?

Великий усмехнулся.

— Если он обращается в лебедя, значит, на этом стоит его вера, а на вере стоит сила. Для того, чтобы высвобождать силу, принц должен научиться чувствовать гнев. Он может владеть небом, а нам остается завидовать. Твои волосы высохли, жена. Твое время на суше истекло.

Келпи мотнула головой, оказавшись в вихре золотых волос, а вышла оттуда уже кобылицей, и, более не сказав ни слова, в чрезвычайном гневе бросилась в омут.

* * *

— Мама, а правда, придут фоморы и нас всех разорвут на кусочки, а после съедят?

— Чего тебя рвать, Мораг, дура, ты целиком в пасть влезешь! У них пасти большущие, от неба до земли!

Мать гоняла туда-сюда раму ткацкого станка и не вмешивалась, будто не слышала, как Эйтне заявила, что переоденется мужчиной и будет воином. Младшая нахлобучила на голову глубокую чашу и вскочила на лавку, размахивая игрушечным мечом.

— Буду ездить на колеснице и поражать всех копьем.

И все будет мое без спросу, и папа будет меня больше всех любить!

Эйлинах дала дочери пощечину. Еще бы папа не полюбил ее больше всех, папе нужен сын-воин, но пока папа преуспел только в зачатии дочерей. А дочерей любят, когда их выгодно замуж отдают. И если так, то сейчас папа больше всех должен любить Эрин.

Папе вообще свойственно откусывать больше, чем он проглотить сможет.

— Не такие уж они и чудовища, — сказала от окна Эрин.

— Туата Да Дананн приняли к себе королем Бреса, и все красивое сравнивают с ним, а тот ведь из фоморов. Киян, сын Диан Кехта, не погнушался Эйтлинн, дочерью Балора, и, я слышала, все между ними было по согласию. Их сын Луг — самый прекрасный муж на земле. Фоморы, наверное, таковы, как сами хотят.

— А я стану бардом, — промолвила Мораг. — Буду странствовать, слагать про героев песни и на арфе играть. И всюду для меня будет стол и кров.