Сказка зимнего перекрёстка

Она искренне считала себя нелепой. Если она плюхнется сейчас на пол, не исключено, что бесценная стеклянная ваза в виде летящего ангела, сверх всякой меры нагруженная плодами, отзовется оскорбительным дребезжанием, а смех был бы совсем не той реакцией, какую она надеялась вызвать.

– Кто же ты в таком случае? – спросил герцог.

Она незаметно перевела дух.

– Это, в сущности, не так уж важно, монсеньор. Я не о себе хотела бы говорить, если на то будет ваше соизволение.

Герцог едва заметно опустил ресницы, больше от усталости, на самом деле, однако позволяя истолковать этот жест как приглашение к разговору, чем Агнес и воспользовалась.

– Тот человек, – сказала она, – которому я обязана жизнью. Я взяла на себя смелость от вашего имени обещать ему награду. Я смиренно прошу вас позволить мне сдержать слово, произнесенное вслух.

Она опустила глаза, но не голову.

– Какой-то грязный серв, – равнодушно произнес Камилл д’Орбуа, – которому несказанно повезло. Сказать по правде, я удивлен. Какая была необходимость тащить его в замок? Разумеется, я заплачу ему, но если он не круглый идиот, то рассказывая, как он вытащил из болота герцогскую дочку, на всю жизнь обеспечит себя пивом.

– Видели ли вы этого человека, монсеньор?

– Мельком, – сказал герцог, и это было немного больше, чем Марк на самом деле от него дождался. – Обыкновенный грязный серв.

– Осмелюсь возразить вам, монсеньор.

– Что?

Герцог выглядел ошеломленным. Ему слишком давно не осмеливались противоречить, так что он не был даже разгневан.

Скорее – безмерно изумлен.

– Отец, – Агнес устремилась закрепить и развить успех, – куда вы его отослали?

Камиллу д’Орбуа потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить.

– Я послал его на кухню, чтоб его накормили, а сейчас, верно, ему нашли там теплый угол.

Агнес сдержанно вздохнула. Кухня. Запахи, каждый в отдельности, может, и привлекательные, однако в чудовищной смеси образующие тот непереносимый кухонный смрад, благодаря которому заботящиеся о своей репутации и душевном равновесии хозяева всеми возможными средствами держат сей храм уникального искусства как можно дальше от жилых покоев.

Полуодетые кухарки с растопыренными локтями, от близости очагов истекающие липким потом, ушлые вороватые поварята с такими шуточками на устах, что краснеют рукомойники. Свежезабитые туши на крюках, подвешенные, чтобы стекала кровь. Духота, теснота, толкотня. Что ж, она вполне могла представить, как встретят там Марка с его деликатностью...