Комнаты с видом на мировое древо

Возносимая к небесам на волне немого восторга толпы, обезличенной за пределами круга света.

Где-то тут Уланова, голосом Доры сказал ей здравый смысл. И Павлова. И Дункан. Наверняка гастролируют. Балет был их жизнью, можно ли предположить, что они ухватились за какую-то иную возможность? Будучи той же крови, что и великие, она думала – едва ли. Плюс миллионы дилетанток, при жизни завистливо взиравшие на тебя из партера, и без колебаний применившие Желание, чтобы тоже мочь.

Я знаю, чего хочу. У меня нет проблем с Единственным Желанием.

Пыльная дорога вилась у подножия холма, вынужденная повторять его изгибы. По ней шли трое в белых гиматиях и хитонах, охваченные жарким спором. Пользуясь случаем, Кэрол подошла ближе к ограде – поглядеть на здешних обитателей, первых встреченных после Доры.

Ограда оказалась выше, чем она думала, придясь под самую грудь, и Кэрол облокотилась на замшелые, неустойчивые, увитые ломоносом плитки со всем сознанием грации юного тела.

Все трое были священники. По манере держаться, по тому, как они подчеркивают слова движениями кистей рук – и ни мускулом больше, по тому, как они ухитряются говорить не закрывая рта, при этом не споря, а соглашаясь друг с дружкой она опознала бы их, будь они даже в одних суспензориях.

Другое дело, на тех двоих, что с обеих сторон цеплялись за локти своего спутника, как пристяжные, она бы и глядеть не стала. Были они одинаковые, серо-пепельные, присыпанные шелухой, неопределенного возраста, в котором, по-видимому, чувствовали себя комфортно.

Больше одного взгляда они и не получили от нее, хотя сами выпялились, словно она нарушала тут общественный порядок. Тот, кого они влекли под руки, наперебой просвещая на предмет местных правил, сегодняшний новичок, непривычный к гиматию, был с лицом и взглядом крестоносца, целующего меч с именем девы Марии на устах.

Когда тебя бьет током, пару секунд ты не слишком хорошо соображаешь. Дело даже не в том, что Кэрол всегда нравились высокие мужчины с тяжелыми мышцами сильных рук. И не в том, что впервые за много десятков лет ей снова было девятнадцать, и все вокруг цвело. Причина, черт возьми, вообще рационального объяснения не имела.