Ледяное сердце Златовера

После Создателя самым большим в природе энергопотенциалом обладает земля, но, в отличие от Люитена, она щедро делится со всяким, кто пожелает взять. Расслабленно покачиваясь в седле, я одновременно пополнял запас душевных сил. Время собирать камни. Путешествие обещало приключения, которые могли потребовать всей возможной самоотдачи, решительных, быстрых и верных действий. Я был слишком образован, чтобы не знать: ничто не берется ниоткуда, и у всего есть свой источник. Поэтому в благодатный полдень, пока не происходило ровно ничего, я запасался впрок и одновременно подбирал материал для своей Огненной книги.

— А магия у вас есть?

Звенигор покачал головой.

— Как же так? — искренне изумился я. — Самый, можно сказать, загадочный народ Волшебной Страны, и на тебе! Нет магии? Звен, ты меня морочишь.

Сказав, я уже знал, что несправедлив к другу. Волшебные существа не владеют магией, поскольку не обладают собственной энергетикой. В сущности, они сами являются плодом магии. Они способны быть посредниками при ее явлении, как, например, гномы, создающие общепризнанные волшебные артефакты, но они никогда не были ее источниками.

Они способны лишь брать, и только люди могут отдавать свое.

— Ты любил своего отца? — вдруг спросил Звенигор.

Я изумленно обернулся. Я полагал почему-то, что только я сам здесь задаю вопросы, однако выяснилось, что и саламандра интересуют какие-то аспекты личных отношений.

— Конечно, — искренне ответил я. — Но, понимаешь, я слишком мало его знал. Мне было только шесть лет, когда этот, — я свирепо ткнул пальцем в небо, — потребовал отца в свою Облачную Цитадель.

Как ты знаешь, ему не противятся. В сущности, вместо живого отца я знал героя Белой книги. Почти канонизированную легенду.

— Не очень-то дружелюбно ты настроен к Люитену, верно?

— Верно, — жестко обронил я. — Одно время я его бешено ненавидел. Мне казалось, что такая значимая фигура не имеет права быть настолько бестактной, равнодушной и жестокой. Потом... потом мне стало его немного жаль. Звучит глуповато, правда? Но я думал, что его, в сущности, никто искренне не любит.

Сильных не любит никто, я имею в виду — таких сильных. Им говорят: «Господи, дай!» И редко кто вспомнит: «Господи, спасибо!» И если он не любит, скажем, человечество, то разве человечество, по чести, не отвечает ему взаимностью? Ну кто способен честно, просто так, бескорыстно, не авансом за обещанные блага, любить бога? Да психология у нас не та!

— Ты все это к нему испытывал?

Я кивнул.

— Ну а потом...