Ледяное сердце Златовера

Туман скрывал тело чудовища, и вполне возможно, что там, с той стороны раздвинутых мордой кустов оно уже компактно сгруппировалось для решительного броска.

— Хокмун? — хриплым шепотом, с неизбывной надеждой в маленьких голубых глазах спросило чудо-юдо.

Я слабо покачал головой.

— Мне нужен Хокмун.

Мое лицо выразило почти искреннее сожаление.

— Ну, извини.

Морда исчезла, кусты сдвинулись, и большое тело прошелестело в отдалении по мокрой траве. Я перевел дух и вспомнил, что я — волшебник.

Шум куда громче того, что издавало при своих перемещениях чудовище, послышался с другой стороны полянки, так неосмотрительно выбранной нами для ночлега.

Я с ужасом обернулся.

Ломая ветки, на поляну продрался лохматый блондин с нехорошими глазами и недельной щетиной на опухшей физиономии. В его лоб неизвестно зачем был вживлен круглый черный камень. То есть, это, конечно, мне неизвестно, а на самом деле тут мог быть какой-то посторонний смысл. Парень вроде бы не имел никаких враждебных намерений.

— Хокмун? — во внезапном озарении спросил я его.

— Яволь, — растерялся тот. — Их бин Хокмун.

— Тебя тут искали.

Я махнул рукой в том направлении, куда скрылся его первый утренний гость. Хокмун недоуменно посмотрел на меня и послушно поплелся через поляну. Он скрылся в мокрых кустах, и почти сразу же оттуда донеслись торжествующий звериный рев, вопли на немецком языке и все те звуки, которые обычно сопровождают хорошую драку. Я поспешно растолкал Звенигора, мы сгребли скудное имущество бивака в походный мешок, прихватили под уздцы лошадей и очень быстро и тихо исчезли.

* * *

— Скажи-ка мне, Звен, саламандры бессмертны?

— Нет.

За сдержанной сухостью этого ответа я уловил все комплексы и разочарования не наделенных бессмертием народов Волшебной Страны.

— Мы живем даже меньше, чем вы, люди. Истрачиваем себя в огне. Такова специфика образа. Редкий саламандр доживает до шестидесяти лет, может быть, только ведущий исключительно аскетическую жизнь.

Мы пробирались жарким сентябрьским полднем по краю брошенной деревни.

Грохотали цикады в высоком бурьяне, плети дикого винограда карабкались вверх, скрадывая своей насыщенной багряной красотой рассыпающуюся кладку домов, на изгородях, подставив солнцу бронзовые спины, грелись неподвижные сонные ящерицы. Внизу, у подножия холма широкий изгиб делала река. Я подозревал, что это — один из последних проблесков бабьего лета, краткая пауза ничегонеделания, позволяющая расслабиться во время Приключения.