Кормление облаков. Стихи

Они забираются на полки,

обгладывают промерзшие тела, начинают с щек.

Они сидят на груди трупов и по-обезьяньи

обшаривают карманы; быстро-быстро рвут

билеты в клочки, снимают часы, надевают на шею,

проворно засовывают себе в очко наличность.

А вокруг темнота, глухота на тысячи верст.

Волки молчат, ибо их глотки тоже обрели

что-то близкое к речи. Всё потому, что пустая

русская земля не может обходиться без звуков

родной речи, ей нужно хоть что-то, хоть волчий

кашель.

и снова берется за штурвал. Тихая улыбка

спятившего кормчего застыла на его безглазой роже.

Росомахи, пока поезд не набрал ход, спрыгивают с

подножек и мчатся, утопая в снегу, через тайгу.

Спокойный Тихий океан ждет, когда прибудет

к обледеневшей пристани мертвый поезд;

когда пришвартуется затерянный поезд, полный

людей погибшей страны, обобранных и

с выгрызенными сердцами.

станут лупить в причал, брызги захлестнут

подрагивающие под порывами ветра вагоны.

Гул океана – лучшее, что может

присниться поверженным титанам.

    2015

Усилие

Теперь пустыня в зрачках, ветер в бронхах.

Тысячелетья шлифуют мозга кору.

Волны мелют песок, он спекается в окнах.

Что ты, песок, мне покажешь? Мечту?

Мне она не нужна больше. Дым

развалин? Глаза отслезились давно.

До марли туч стер меня мой Додыр.

Мне теперь легко, тяжело: высоко.

Сколько здесь ни люби, все равно до смерти.

Выйти из дому, вселиться в песочницу жить.

Кошка за голубем двор пересекает, и дети

не мои, не мои – дежурят в засаде с распятьем казнить.

На что Эвридика смотрела, не обернувшись? Какой

горизонт ее ослепил? Чью ладонь

сжимала в своей, чей голос родной

был отвергнут с усильем: «Не тронь, не тронь».

    2011

Бычий брод

[А.

I

Несколько жизней превратили меня

в пригоршню забвения. В нем так же,

как в ковше Большой Медведицы,

плещется чернота. Но те, с которых

сняли кожу, обгорают даже под звездами.

Чайка спит на скале – в пепле

лунной дорожки ей снится лодка,

синяя лодка горизонта, в ней никого.

Мир, где меня нет, стал моим утешеньем.

Единственное, что остается с человеком

всегда: его сердце.