Тихие воды

Этого не говори, того не делай, сего не проси, кровь огнём не добывай… Я трезв, веду себя вежливо, со всеми корректен, приветлив – что ещё надо? Да, и жизнь застрахуй! Не лучше ли на въезде выдавать печатную инструкцию с местными правилами? Раз они так отличаются об общепринятых в империи… А то я уже неловко себя чувствую».

Чу-жак, чу-жак, чу-жак – повторялось в ушах в такт шагам, читалось в косых взглядах готтшееров, да и морлахов тоже.

«Наверное, мне следует надеть старомодный, топорно сшитый сюртук, жилет в цветочек, кургузые штаны, грубые башмаки, отпустить патлы, смазать их лампадным маслом и нахлобучить картуз, сунуть в зубы длинную трубку и топать – как все! – походкой мула, сбившего копыта.

Или привязать к ногам опанки? Тогда вы примете меня в своё общество?»

Захотелось вернуться в горы – ждать Наду. Или искать её. Пусть она насмешница, но только от неё он слышал искреннее – пусть и неуклюжее, – доброе слово. «Овечий пастух». Пусть и дальше забавляется над его выговором, из её уст это было бы терпимо.

«Да пожелает ли она с тобой встречаться, Отик? Кто ты? Блажной приезжий шваб, расчётчик механизмов. А она дитя природы с арбалетом, славянская Диана-охотница. Можно себе представить, что она расскажет Митровичам о нашей встрече…»

При мысли об этом краска бросилась ему в лицо.

«Лучше бы промолчала!.. Должна утаить! Старинные нравы, горские обычаи – «А, ты была с ним наедине! Всё, дело решено – сыны мои, берите ружья и кинжалы, идём немедля восстанавливать честь рода!»

Воображение тотчас нарисовало ему сцену, достойную плакатов Лавкина – он, вокруг свирепые морлахи, дула нацелены в грудь.

«Выбирай, злосчастный шваб – мой зять или упокойца!» Тут и Нада, она падает на колени: «Отец, пощади его ради меня!.. Отти, выбери жизнь! Мы будем жить в тёплой, уютной пещере, зимою нежиться, а летом грабить караваны». «Увы, Нада Митрович, я верен кайзеру и Папе Римскому. Лучше напрасная смерть, чем преступная жизнь гайдука!» «Тогда умри!» «Умрём в объятиях! Отец, пронзи обоих нас одним ударом, пусть наши сердца угаснут вместе!»

– Как в дешёвом балагане, – вырвалось у него.

– Это вы мне говорите? – обиженно и тихо раздалось прямо перед Отти, вплотную; он очнулся и замер на ходу.

Глядя исподлобья, лицом к лицу с ним стояла остроносая девица в шляпке с цветными лентами, зелёной плисовой накидке и слишком коротком – не только башмачки, а почти щиколотки видно! – платье цвета спаржи.