Тихие воды

Под каждой вывеской сидело по сефарду в феске – «Скупка прозрачных и цветных каменьев. Дозволено Его светлостью. Дорого», «Паровой фрегат «Принц Евгений», рейсом Триест / Гибралтар / Азорские острова / Нью-Йорк, свободные места во 2-ой и 3-ий класс. Прощай, нищета! Эмиграция! Новая жизнь в Новом Свете!»

Лавкин с плакатом на поперечине шеста двигался вдоль торговых рядов со скоростью четыре песни на стоянку. Взобравшись на невысокую лавочку, он возвышался над слушателями, и всегда кончал стоянку так:

– Благодарю за щедрость и внимание, а кто хочет новых ужасных историй, милости прошу за мной!

Только у сефардских лавок он не останавливался, кроме одного раза, когда спел «Гибель парохода», вывесив живописный плакат с кошмарами кораблекрушения:

И женщины все потонули,

И деточек съели акули,

И очень кричали внутри,

Пуская в воде пузыри

Вышел агент пароходной компании, сунул ему дукат и шепнул:

– Уйди, пока ноги не переломали.

– Коплю на шарманку, – в ответ шепнул Лавкин.

– На ещё один и провались в шеол [4], сын салоедки.

– Я знал, что вы меня поддержите. А у соседа с контрабандой всё в порядке?

– Дай что-нибудь, – сунулся агент к оптовику, – опять этот шлемазл с поборами.

Где дукат, где флорин, а где мелочь, так и собираются гроши на чёрствый хлеб артиста, смоченный горькими слезами. На новой стоянке, выбирая плакат для показа, Лавкин прихлёбывал из плоской фляжки с ликом красноносого монаха, но бальзама хватало ненадолго. Выручал кураж, и он задорно кукарекал сиплым горлом, словно бросал вызов:

– Какую песню хотите? Много знаю – про графа Фридриха и Веронику-полюбовницу, про турецкий разор, про гайдуцкий набег, про Бонапарта-ирода и смерть героев-готтшееров!

– Про невесту-змею!.

– Про суд Чёрной королевы, – сказал некто, подойдя к скучившимся у лавки, и публика стала на диво быстро рассасываться, смешиваясь с ярмарочным людом.

– Сударь, вы меня заработка лишаете, – жалобно залопотал Лавкин, чуя внезапную слабость в коленях.

– Сколько ты потерял? Я доплачу.

Сойдя с лавочки, певец подошёл к Отти вплотную и заговорил тихо, одними губами:

– Это здесь не поётся. На той неделе, у морлахов – я скажу, куда приехать…

– Ну, а частное выступление для одного лица – дорого стоит? В моём номере, на постоялом дворе. Сегодня. Сейчас.

– И не просите.

– В чём дело?

– Я боюсь.