Сорни-Най

— Что за шум в сенях? — с этого вопроса начиналась любая его встреча с просителем, и фраза эта не означала никакого шума. В ответ секретарь должен был перечислить, кто сегодня явился и по какому делу, а уж начальник сам решал, кого принимать и в какую очередь.

— Вогулы там с отцом Прокопием, суда вашего ищут, Василий Никитич.

По иронии судьбы отчество у начальника казенных заводов было тем же, что у его главного врага, Акинфия Демидова. По этому поводу у чиновников рангом помельче бытовала шутка, что, мол, с этим делом только к Никитичу, а вышучиваемому предлагалось гадать, куда его послали.

— А стряслось что?

— Да шамана у них убили. Своим судом дело решать не хотят, убивец у них вроде как уважаемый человек, знатный охотник. Нашей власти просят.

— Это хорошо, — строго сказал начальник. — Сначала в нашей власти нужду имеют, потом нашу веру примут. Зови, кто пришел.

Пришел старейшина с присными, все в огромных оленьих шубах мехом наружу, с седыми косами, свисавшими ниже, чем космы новомодного парика на нем самом, увешанные побрякушками из резной кости.

Вогулы хоть и считались замиренными, и для крепких городов, где стоял гарнизон, вооруженный фузеями, опасности не представляли, но в дальних селениях русские поселенцы со времен Ермака до сих пор вздрагивали, когда проносилась тень вогула: были на их счету вырезанные до последнего мужчины малые деревни. Особенно зловещей казалась их манера срезать у мертвеца пучок волос с кожей с темени, ровно как у американских индейцев: вогулы верили, что одна из душ человека живет в его волосах, и убитый враг не сможет без волос возродиться и отомстить.

— Что там вышло у вас с шаманом? — спросил Василий Никитич, не вставая. — Карпуша, покличь-ка мне Алексея Торопова, если трезв, а если нет — протрезви и тащи сюда, дело для него будет.

Отец Прокопий поклонился ему неловко и суетливо, поклонился и старейшине, словно испрашивая у того позволения говорить за него.

— Девку они в жертву духам принесли, — сказал Прокопий. — А она сговоренная невеста была. Жених пришел на праздник с выкупом, а ему другую, сестру той, дают. Ну он взбеленился, шамана ножом в брюхо, да чум его загорелся, не то специально, не то по неловкости опрокинули огонь, а там трав сухих много было да рухляди для богов.