Сорни-Най

Одно слово — казенщина. Все бы им получше да подешевле, а лучше даром. Не для себя радеют, так и вовсе не радеют. Вон, говорят, у Акинфия все в дело идет, а если прямо сейчас не идет, так за одно только то купит, чтобы на сторону не ушло. Демидовых, правда, сейчас железным да медным колчеданом не возьмешь, люди говорят, они другое ищут, а про то другое разговор шепотом да не в каждом кабаке. У казенных на каждое дело закон да государынин указ, а у Демидовых же вовсе никакого закону, и как вспомнишь про то, так и подумаешь, чью правду держать и с какой руки кормиться.

И дали за все летние труды, стыдно сказать, два рубля. Узнай кто, засмеют и здороваться перестанут. Он на семь рассчитывал, избу матери починить, да уже и жениться бы пора. А что такое два рубля? Корову разве купить, так на рожна ему корова при его жизни! Зиму на них не протянешь, одно остается — пропить. И вот бы глазком еще глянуть, сколько приказчик выданных денег в своей книге указал? Не то получил Егорий по бумагам все десять рублей, с них станется.

Писарь казенный похвалялся, что он двадцать рублей в год имеет, а демидовский писарь — что все шестьдесят, а что за работа у писаря?

Так размышлял рудознатец Егор, укрывая трудовой заработок в тряпице за пазухой, когда его с обеих сторон взяли под локотки и, не спрося, поволокли в контору, где разместился сам начальник.

Обоих служивых он знал в лицо и по имени, Андрей Щерба был один, и второй — Яким Гладий, однако дружбы с ними не водил: слишком близки к Торопову, а Торопов что захочет, то и учинит, и кто с него спросит?

— Мужики! Братцы! — с надеждой спрашивал Егорий, цепляясь ногами за землю, — по какому делу взяли? Словцо хоть оброните, чтобы знать, за что отвечать! Вдруг сами когда так попадете, неужто не вздрогнете?

Солдаты держали каменные лица, однако Щерба намекнул прозрачно:

— Не носил ли ты тайком Акинфию другую руду, не железную, да не медную? Такую, что прямиком в Невьянскую башню везут да в подвалы спускают1? Вот за это и ответишь.

А Гладий добавил страшным шепотом:

— Мужик не виноватым не бывает. Коли судят тебя, то не вину свою спрашивать надо, а — за которую из вин. То-то.

Егорий обмер, потому что страшнее греха, чем двурушничество, в его промысле не было, и потому еще, что полчаса назад, будучи в сердцах, как раз о том думал. Но разве ж за умысел казнят?

Казнят, да сколько угодно.