По дороге в Гиш

Если так подумать, большинство нечисти, они, ну, те же люди, только с чудинкой. Кто на сосне целыми днями сидит, кто под землей города строит... но я это так, не всерьёз говорю. Если всерьёз, то они все были нечисть как она есть.

И ещё бы он всерьёз говорил, что нечисть — это те же люди, только странные. За такое и под суд угодить можно, как предателю Родины. Зря, что ли, Гиш освобождал Фарру и Онру от потустороннего гнёта? Зря, что ли, гишийцы тысячами гибли на чужой земле? Зря Святейший Отец на Престоле ночами не спал, не вставая с колен, молясь о победе своих детей?

Рыжие лучи проходят через сплетённые ветви деревьев вдоль дороги, бросая на неё пламенное кружево теней.

Оруженосец прижимает струны рукой, чтобы не мешать рассказу. Семинаристка на всякий случай открывает молитвенник — старой, онрийской ещё, печати.

— У нечисти, чтоб вы знали, способ рождения не такой как у нас, детей Иша. Коры рождались из смеха, прозвучавшего над рекой или под деревом; коротышки, говорят, из камней появлялись, а великие змеи — из яиц.

А песчанники, они рождались там, где вода с землёй встречались, и непонятно было, где земля, а где вода.

Кто-то говорил, что они все выходили из болот; другие спорили — рождались, дескать, песчанки в линии прибоя, оттого у них и имя такое. Старый Петар в эти споры не вникал, да и не мог вникать: когда последнюю песчанку отправили назад в море, зашив, как полагается, в кожаный мешок с обезьяной и собакой, ему было едва четырнадцать лет.

— И оттого, что природа их такая непонятная, сами они тоже были непонятные, странные.

Не было у них ни мужчин, ни женщин, ни детей, ни взрослых. Даже своего облика не было.

— А что было? — долговязый подмастерье с нашивкой в виде башмака во всю грудь и тремя годовыми браслетами на левом запястье впервые едет с Петаром и не знает, что перебивать его нельзя. Но на удивление, старик не замолкает, наоборот, охотно отвечает на вопрос:

— А ничего не было, дитя. Как вода, как песок перетекали они из формы в форму, оставаясь собой — и каждый видел в них то, что желал увидеть.

Колокольца нестройно звякают, когда повозка резко сворачивает с торного пути, но никто не удивляется: Торный Тракт часто чинят или перекрывают для свободного проезда гишийских господ, и приходится сворачивать на просёлок.

— Песчанки, они были страшнее других. Так вернулся домой, там тебя ждёт мать любимая, или жена родная — а потом раз, и блеснёт у ней в глазах красным или рыжим, и это не мать и не жена, а песчанка.