Потерпевший кораблекрушение

И всё же, однажды — когда мы оба уже почти отчаялись — нам повезло.

* * *

То был, как я теперь понимаю, студент. И с собой он волок целую сумку карт, книг и свитков. Я не был уверен, что среди них найдётся нужная; но я слишком боялся заговорить с ним напрямую и потому опрометчиво позволил себе и своему товарищу устроить целый сложный коварный план.

Согласно нему, ночью друг мой спиногрыз должен заманить студента в укромное место своей волшебной музыкой и красотой и там занять его столько времени, сколько нужно, чтобы я забрал карту из сумки.

Ну, или точнее, я так понял этот план, изложенный картинками на песке.

Понял — и, ведомый страхом, согласился.

И вот, я уже подобрался к брошенной на обочине сумке, когда услышал громкий человеческий крик и осознал, насколько неверно я истолковал те картинки. Мой товарищ, мой спутник и защитник, был добр ко мне — и я позволил себе забыть, что он из племени чудовищ, которые делают с людьми нечто ужасное.

Судорожно шепча молитву и волоча на себе отвратительно тяжелую сумку — сойдёт за оружие, решил я — я рванулся в темноту и вскоре увидел призрачных свет цветов, которые спиногрызы растят себе на потеху и чтобы заворожить жертв.

По цветам, нещадно их приминая, спиной вперёд полз в сторону дороги студент. Кричать он уже не мог, только слабо хрипел. А напротив него, лицом уткнувшись в колени, сидел мой товарищ-людоед — и плакал, жалобно, как утка или выпь.

Что я мог сделать? Я подбежал к нему и обнял, утешая, за плечи.

Ведь как бы то и что бы то ни было, он был моим товарищем и что бы он ни сделал, это было ради меня. Он поднял на меня глаза и — странно, невероятно, непонятно — счастливо улыбнулся. Протянул ладонь, коснувшись моей груди. Улыбнулся снова и продолжил плакать.

Студент хрипло ругался — что бы ни значили его слова на самом деле, таким тоном можно только браниться.

Я гладил своего друга по его ненастоящим волосам, и удивлялся тому, какими настоящими они кажутся.

Всё это было странно, нелепо, но очень правильно.

Я прямо чувствовал, что молитвы мои — или наши — были не зря, что какая бы непонятная вещь тут ни свершилась, она была к лучшему для всех нас.

«По крайней мере, — подумал я, — я больше никогда не стану красть». И я действительно с тех пор не брал без разрешения даже горсть жареных семян, даже деревянную ложку.

Опять же, потом мы выяснили, что мой друг Агапит — да, да, это и его история тоже — просто не смог съесть того студента.