Потерпевший кораблекрушение

всё это было столь далеко от белого и жёлтого камня, от домов, где наг мог подняться на кончик хвоста и всё ещё не достать головой до потолка, от тёмно-красных мостовых и золотистых набережных, что слёзы навернулись на глаза.

Но я вспомнил, как авва Айнамаль сказал мне: «Мы так часто принимаем привычное за прекрасное, что нам надо молиться, молиться каждый день, чтоб господь снял эти шоры с наших глаз. Ведь иначе нам не увидеть красы его творения, Иссадор!». И я решил постараться и увидеть красоту в этом непривычном и неприятном на вид селении, и уже почти увидел — например, как серое небо и серые капли росы сочетаются с серыми крышами — когда меня заметила сгорбленная старуха, сидевшая на низкой скамье у ворот своего двора.

Она закричала на местном наречии, созывая народ, и я радостно заулыбался и замахал ей руками. Она закричала ещё громче, указывая на меня клюкой. Я побежал ей навстречу. Она поспешила прочь по улице, ловко огибая лужи. Я последовал за ней. Она выскочила на небольшую площадь напротив единственного в селении каменного дома, а следом и я.

Там уже было довольно народу; мужчины и женщины, недовольные и сердитые, толпились и шумели, быстро переговариваясь о чём-то.

— Оппидий! — радостно прокричал я. — Оппидий! Оппидий! — и поколотил ладонью в грудь.

Как на местном языке будет "дорога" я был не уверен, зато выскреб из глубин памяти слово "как", и его тоже несколько раз повторил.

Они забормотали снова — явственно, совещаясь. Сердце моё наконец успокоилось.

.. и в этот миг в меня полетел первый камень. На нём угольком был нарисован крест, и он пребольно ударил меня в бедро, заставив вскрикнуть. В ответ толпа испустила вопль торжества и забросала меня ещё камнями, крашеными яйцами и, кажется, свечами.

Пожалуй, я не могу их даже осудить: если бы я жил в глухом селе по соседству с гомодриадами, и вдруг навстречу мне вышел бы человек с кожей, белой, как молоко... нет, за дьявола я его может и не принял бы, но испугался бы крепко.

К счастью, хоть синяков на мне расцвело, как роз в садах Джанната, испаряться серным дымом и проваливаться сквозь землю я не спешил, так что добрые люди решили задержать меня до выяснения всех обстоятельств.

Уж не знаю, чем свята была верёвка, которой меня связали — но меня ею опутали, как окорок, и засунули в баню — которую, признаться, я принял тогда за тюрьму. Судите сами: крохотный домишко с толстыми стенами, деревянными нарами, без окон и душный до невероятия.