Герцогиня проклятого огня

— Просто…

— Я понимаю, — отозвалась она, аккуратно — чтобы не обрушить на них тонну пыли — отодвигая в сторону полог над дверью в другую комнату. — Но отец считает себя вправе говорить только за то, за что несет ответственность.

— Все так. Но быть пешкой на доске, за которую никто не поднимет голос, это… грустно. И как-то даже горько.

Она кивнула и поежилась. Окна были распахнуты — Адриано позаботился, уж очень воздух в забытых комнатах был спертый, — и хотя Ксандеру в рубашке было ничуть не зябко, Одили, с ее открытыми плечами, наверняка было с чего замерзнуть.

Он оглянулся — может, умершая женщина оставила по себе тут шаль или что-то в этом духе — и увидел, как Одиль покачала головой.

— Мне не холодно, что ты. Я, — добавила она с беспомощной улыбкой, — боюсь.

Признайся она, что умеет летать, махая руками, он бы удивился меньше — и испугался меньше. Боялись всегда другие — он сам, чего греха таить, Адриано с его дурацким проклятием, даже Белла с ее огненной натурой.

Он видел страх в глазах иберийских парней — обычно за секунду до того, как бил в челюсть; он видел страх у учителей — обычно тогда, когда Адриано говорил: «Смотрите, что я придумал», он видел, как боялась даже его неукротимая мать.

Одиль не боялась никогда.

Нет, конечно, она нервничала перед экзаменами, она переживала тогда за Беллу, она даже как-то пряталась за них, когда над поданной к завтраку черникой кружилась оса. Но почему-то ему всегда казалось, что — как на той маске, из-под этого девчоночьего страха выглядывал кто-то взрослый, и этот кто-то забавлялся этим страхом, как игрой или притворством, и оттого и испуг казался ненастоящим.

Разве что… да, тогда, в Нидерландах, этого взрослого не было. За брата боялась она вся.

А теперь — за него?

Она поджала губы, отчего они стали еще бледнее и тоньше, и высоко вскинула брови.

— А что в этом странного? — с вызовом сказала она. — Я такой же человек, как все!

Вообще-то нет, хотелось ему ответить, не такой же, особенно когда мы говорим об этом в комнате твоей матери, которая вообще не была человеком, ни чуточки, и когда ты говоришь таким холодным голосом.

Но он заметил, что поджатые губы чуть дрожали, а глаза как-то блестели, и понял, что говорить этого всего совсем нельзя.

— Ты просто очень смелая, — сказал он. Прозвучало неубедительно даже на его слух, но Одиль расслабилась, даже слегка фыркнула

— Смелый у нас ты, — отозвалась она.