Герцогиня проклятого огня

— Знаешь, что опасно, не дуреешь от этого — и все равно делаешь.

— А ты?

Она опять поежилась и потерла ладонями плечи.

— А я дурею. Или не делаю.

Сказать на это было нечего, поэтому они мгновение молчали.

— Эту дверь, думаешь? А она не заперта?

— Здесь ничего не заперто.

— Честно говоря, — вмешалась Белла, подошедшая к ним изучавшая дверь, — выглядит она как-то… не очень.

— Что в ней может быть не очень? — обиделся Адриано и для верности дверь подергал, но, впрочем, не открыл.

— Там может быть скелет, например!

Одиль закатила глаза.

— Там гардеробная!

Адриано еще раз дернул дверь — чуть резче, чем стоило бы, так что она распахнулась настежь, а пыль с полога посыпалась на них со всей возможной щедростью. Чихая и кляня его, его проклятие, всяких там, кому лень убраться, и тех, кому лень об этом распорядиться, они отряхнулись как могли — Белла, чье темное платье стало по-мольи серым, особенно остервенело, — и переглянулись.

— Ну что ж, — сказал Адриано, закрывая дверь так аккуратно, будто рядом кто-то спал, — давай, Ксандер.

Фламандец хмыкнул, но послушно закрыл глаза. В темноте мыслей перед ним поплыли самые разные символы и элементы символов, возник даже мэтр Баласи, но как тогда на экзамене, он сосредоточился на одном, самом ярком и четком. Вот уже несколько месяцев и бесконечных недель как самом ярком и четком. Много ночей он лежал там, в школе, и думал, как его нарисует, и рисовал — пальцем в воздухе над кроватью, но там символ и оставался — невидимый и бессильный.

Наверное, Адриано об этих упражнениях знал. Но именно Адриано сейчас судорожно вздохнул, когда Ксандер так же, вслепую, протянул перед собой руку в ночную темноту и послушное пространство и начал рисовать — твердо, привычно, — тот самый, долгожданный символ. Палец водил по двери — он чувствовал каждую шероховатость пусть и отполированного, но все-таки дерева, и вдруг подумал — а что, если он так и останется на этой двери, выжженный, как на обратной стороне век?

Дорисовав, он открыл глаза, еще не отняв палец.

Выдохнув, он отнял палец от дерева, взялся за бронзовую ручку — она была в виде лебедя, увидел он, бессильно откинувшего гордую шею назад, — и дернул на себя.

Ему в лицо ударил порыв ветра.