Ты будешь смеяться, мой князь

Збышеку показалось, будто невидимые струны пронзили воздух и едва слышно зазвенели в ночи.

– Похлебка, сваренная из лжи, – проговорил Горемыка и сплюнул.

– Как есть брешет, – проговорил другой горняк.

Збышек скосил глаза на Гницу и понял, что та не врала: глаза ее горели, будто два каганца во тьме штрека. Очертились скулы, сжались губки – не иначе, королева в гневе.

– Пойдём, Збышек, – проговорила девчушка и удобнее уселась на его плече. – И друг твой пусть с нами уходит.

Они шагнули за порог. Ольгерд оглянулся и тоже отступил.

Ветви его ослабли, отпустили горняков и соскользнули на сено, которым была устлана кухня. Мужчины зашевелились, зашептались.

– Похлебка из лжи! – завопил пуще прежнего Горемыка.

Руки Ольгерда стали втягиваться и уменьшаться числом, и тут горняки бросились в погоню.

Едва успели Ольгерд и Збышек отбежать на несколько шагов от дверного проёма кухни, как выскочил следом Горемыка.

– Похлебка собачья!.. – закричал он, занося свое серебряное кайло, но уже не договорил. Застыл, затерялся в движении.

Посерел, поблек… медленно обратился в гранит.

Поднялся потом дикий шум, зазвучали сильнее голоса, затопали ноги – горняки один за другим побежали к выходу. Толкаясь, наползая друг на друга, пытались они вырваться на волю и тут же превращались в камень. Через несколько ударов сердца кухня оказалась намертво замурована этой живой когда‑то стеной, и только изнутри доносились ещё крики перепуганных женщин и детей.

***

– Точно ты этого хочешь? – спросила Гница.

Они вернулись в пещеру подземного народа.

Черное солнце медленно закатывалось за край скал, и сияние камней делалось нестерпимым, резало глаза. Збышек держал ростовое зерцало из твердыни, укрытое тканью; Ольгерд – зерцало Лугвена.

На вопрос девчушки оба, не сговариваясь, кивнули. Гница опустила взгляд и тихо сказала:

– Три раза я тебя спросила. И трижды ты ответил. Не пеняй мне потом, что другого хотел.

– Не стану.

– Ну так снимай, – велела девчушка и показала на ткань.

Збышек стянул ее с зерцала и черные лучи подземного солнца лизнули поверхность металла, будто расплавляя и раскаляя его.

Гница придирчиво осмотрела раму, зашептала что‑то, щёлкнула пальцами. Загремело над головами, заскрежетало, и в своде пещеры разверзлось отверстие.

Далеко‑далеко там виднелась луна: то пряталась за клоками туч, то вырывалась на свободу. Вот она показалась вновь, и голубоватое сияние коснулось ока Лугвена. Засветился выгравированный месяц и будто поплыл сам по себе.