Ты будешь смеяться, мой князь

Задрожала поверхность, замутилась, будто кто‑то подышал на неё, и Збышеку захотелось протереть око рукавом.

По знаку Гницы Збышек и Ольгерд направили зерцала друг на друга, и туман ожил, задвигался. Он закручивался в сердцевине, будто что утягивало его в некий омут, и из воронки той вылезало… вылезало… нутро деревенского сруба. За бычьим пузырём окошка мутно качались сосны и светила луна. В доме было сумрачно. Посреди очага тлели два поленца, и бледно‑алый свет углей едва отделял от теней некое хозяйство, которое проще было бы назвать побоищем.

С потолка свисали коренья и перья, на полках беззубо скалились остовы зверья, блестели подковы, подсвечники, стеклянные трубки, бутылки, склянки. Пылилась у зажженного очага лисья шкура, на ней терпел крушение трёхногой табурет со следами птичьего помёта, а на нем, на самой седушке, брезгливо свесилась за край книга.

«Книга. В деревянном срубе», – отметил удивленный Збышек про себя и вгляделся снова.

Порядка во всем этом не виднелось никакого. Это было чистопородное воронье гнездо, куда тащили все, что плохо лежит, и Ольгерд первым высказал догадку:

– Женская хорома.

Збышек не ответил. Он следил за комнатой пристально, словно боялся упустить малейшую деталь, и наконец приметил на сундуке спящую фигуру. Мужчина? Женщина? Полумрак все скрывал, и время уходило, и кожу жгло, и глаза слезились от нестерпимого блеска каменной долины.

– Ярчит, – сказала Гница. – Пора вам идти, пока наше солнце не село.

Збышек посмотрел на девчушку и хотел отблагодарить, но что‑то в ее взгляде его остановило.

– Трижды я спросила тебя, чего ты хочешь, Збышек. Трижды ты выбрал прошлое, хотя в дни черного солнца мог и ты пожелать мою руку. Был бы ты владыкой подземного мира, жил бы без горя… – она не закончила и только смотрела на него пристально.

Збышек растерялся и поначалу не знал, как ответить. Потом улыбнулся.

– Вот была бы пара: дубина стоеросовая и карлица‑красавица. Ваш народ бы со смеху помер.

Ни тени веселья не показалось в личике Гницы, а только будто ещё пуще окаменело оно.

Подняла девчушка руку и щелкнула пальцами. Завертелась, закружилась, поднялась в воздух и стала жгутом тянуться в стороны. Расползалась, вырастала…

Мгновение спустя перед Збышеком стояла хорошенькая‑прехорошенькая девушка: в горняцком кожаном шлеме, в мужской одежде, будто лет восемнадцати. С шишкой на лбу. Ничто не отличало ее от человека, кроме глаз: красных, горящих, будто угли, блестящих, будто свежепролитая кровь.

– Вот что упустил ты, Збышек.