Опрокинутый крест

Опрокинутый крест

Терехов Андрей Сергеевич

Опрокинутый крест

Если и был у зимы дух, то такой: лицо холодил мягкий снег, шумела ярмарка, и темным янтарем дымился крупник. Сей достославный напиток жительницы Грушиц «курили» на ягодах, меде и перце все четыре седьмицы перед Рождеством — Железную, Медную, Серебряную и Золотую — и Збышек, конечно, пробу не упустил.

Он крякнул от удовольствия, когда малиновый огонь растекся по нутру, перехватил под уздцы Булку и двинулся вокруг Рыночной площади.

Дикие Грушицы выглядели типичной помесью городов Старой Волотвы и Великого исхода Запада на Восток.

Желтела солома на крышах избенок, крошились кесарийские развалины, а тут же, рядом, белели штукатуркой дома переселенцев — и деревянный каркас их выступал наружу, подобно ребрам тощей коровы. Поодаль жалась к земле квадратная волотовская церковь, а костел чужаков, затянутый в строительные леса, наоборот тянулся к небу. Волотовское кваканье мешалось с лязгом западной речи, запахи чесночных «колдунчиков» — с ароматом колбасок, жареных на пиве и капусте. Лапти скрипели по снегу рядом с длинноносыми «пуляйн»; а простые свитки и рубки оттеняли роскошные делии с разрезными рукавами.

Збышек носом втянул малиново-пряный пар и опрокинул в себя ещё глоток.

Было хорошо-о.

В теле разливалось приятное тепло, члены оттаивали после езды по морозному шляху. Збышек выменял последние дукаты на волотовские гроши, привязал Булку и с замиранием сердца ткнул в блестящие перники, которые выставил на прилавке старичок-переселенец.

Перник назывался не то «бухен», не то «кухен» и так дивно, так сладко запах, что рот наполнился слюной, а утроба сжалась и заурчала хуже голодной кошки.

— Ничего, дружок, — Збышек похлопал себя по животу. — Праздник продолжается.

«Праздник» наступил со Святого Анджея, когда Збышек, работавший все лето на мызе, кинул башмак за спину. Мысок недвусмысленно указал на дорогу, и с тех пор Збышек только и делал, что ездил по городам Старой Волотвы да в усмерть отъедался, как медведь на зиму.

Слава Господу, было на что.

Едва зубы и язык Збышека погрузились в рассыпчатое, медово-перченое тесто “бухена”, дыхание перехватило. Он едва не заплакал от счастья, пожевал мякоть и глянул в половник из-под малинового крупника. Целебный настой болтался на донышке.

— На вишне, на клюкве, на лимонах, — донеслось на смеси волотовского и западного наречий.

— Всенепременно, пани, — ответил Збышек, куснул ещё перника и двинулся на голос.

Под ногами поскрипывал снег.