Скучный декабрь

Сам Тур-Ходецкий, свесив голову между броневагоном и площадкой лежал на перроне,издавая утробные звуки.

— Отлично фехтуете, папаша, — с завистью произнес француз. — Намного лучше меня, а ведь я брал уроки у самого Гравлотта, он, кстати, мой дядя. Такое ангаже без гарды, как вы только что сделали, я вижу впервые. У кого учились?

Пан Кулонский опустил кочергу, где-то в глубине его сознания летним мотыльком билась мысль, что именно сейчас он заново родился. Звезды светили им, окрашивая снег таинственным голубым цветом.

— Ангаже? — прошептал помертвевший градоначальник, ощупывая себя, все было на месте. Единственной потерей стала парадная смушковая шапка, аккуратно разрубленная пополам.

— За ваш головной убор прошу извинить, мсье, меа кулпа, — изящно покаялся соперник, и, смахнув пот, сделал медвежий реверанс. Получилось забавно, и кто-то из темной солдатской толпы даже хихикнул.

Миллионы смушковых шапок пролетели перед глазами градоначальника, он представил глаза Ядички и тоскливый вечер поэзии. Китс, Бернс и прочие мертвецы, представлялись ему палачами в кожаных фартуках, забрызганных кровью.

— Готовься, Антоний, — тяжело протянул Китс, тыкая в приунывшего городского голову кочергой, — сегодня на ужин Лафонтен, Буало и Мильтон. Слыхал про Мильтона?

— Не слыхал, — помертвел градоначальник.

— Никак не можем, Антоний. Ты же слышал. Родина в опасности, а ты зад отсиживаешь.

— Не отсиживаю, — заупрямился голова.

— Отсиживаешь, отсиживаешь, нам ли не знать? Вон в Яворове, бурмиш напился и ушел Родину защищать. Герой же?

— И что?

— Замерз к чертям. Только похоронили.

На этом моменте отважный Кулонский решил окончательно напиться.

— Осталась, эта ваша... Душа... Слезы, нет? — хрипло потребовал он, — после всех упражнений в горле пересохло.

Вторая часть фразы была лишней, стремительный Александр Дюбрен уже вытаскивал зубами пробку. Пили из горла, разливая «Перно» за пазуху. После каждого глотка занюхивая по-гусарски — рукавами. Уносимый солдатами бессознательный пан Станислав, был сопровожден презрительными словами. Волочившие ротмистра жолнежи на входе поскользнулись, звонко приложив пьяное начальство к броне.

— Жулик, — сказал Дюбрен. — Никакого достоинства.