Скучный декабрь

Разве это человек? Так, тростинка, ветром колеблемая. Сегодня одно, завтра другое.

— И пить не умеет, — добавил городской голова, потерявший всякий страх и опаску. Ему казалось, что вот так вот, поставь его сейчас против ружей, так он рассмеется палачам в лицо.

— А как у вас поставлен батман! Это сказка, папаша! Я вам фент д атак, а вы мне парад деми сиркюлэр! Я вам фан па кор, а вы льеман и тут же выходите на сегонд и тут же атак авек дегажеман! Чуть голову мне не пробили, — смеясь проговорил Дюбрен, — Вы гений, старина, гений! Но согласитесь, все-таки в рипост пар юн де я сильнее.

Если бы вы не поскользнулись, я бы точно попал. И мы бы с вами уже не разговаривали. Я видел точно такой же удар под Берлином, тогда все плохо кончилось. Студент из Ганновера, запамятовал фамилию, зарубил нашего доктора. Это была сказка! Дрались на палашах, это я вам скажу, еще более неудобно. Палаш вещь тяжелая. Рубить им удобно, да. Но фехтовать? Фехтовать надо уметь.

— Зарубил? Доктора?! Хорошо, что я не доктор, — градоначальник хихикал, радостный оттого, что умеет многое, названия чему сам не знает.

— Никогда не поздно им стать, папаша. Жизнь коротка, но при желании, все можно успеть. Пьем за смерть. Сегодня она прошла мимо, но завтра еще может нас оседлать. Эй, косая! Твое здоровье! — репортер отдал шутовской салют бутылкой и вновь захохотал, его собеседник вторил ему. Земля вертелась под ним как собака, ужаленная осой. Городская станция жеманно танцевала гавот. Скучный декабрь потрясенно наблюдал за пьющими, смеявшимися над смертью во все горло.

Домой пан Кулонский попал в совершенно изумленном состоянии. В таком, что пани Ядвига, увидев супруга, лежавшего в передней на полу, печально вздохнула и убрала со стола корпию и йод. Сегодня они не пригодились. Затем достойная дочь пансиона де Провенсе, достала из шкафа потрепанную тетрадь и уселась читать при свете свечного огарка. И если бы кто-нибудь видел ее светлые пряди, обрамляющие лицо, полупрозрачные, вспыхивающие теплым желтым оттенком в свечном свете, то без сомнения признал бы эту картину самой спокойной и безмятежной из всех картин, что были в скучном декабре.

За ее спиной еле слышно хлопнул воздух, и неугомонный пан Вуху заметался над сопящим бурмишем, как назойливая муха над разлитым компотом. Присев на воротник пальто, закрочимский десятник орал обычному собеседнику в ухо, но городской голова, утонувший в блаженных снах, ниспосланных «Перно», не шевелился. Темень проступала повсюду, как вода на ткани.