Скучный декабрь

Мгновение, прошедшее с момента смерти ошеломляло. Городские улицы еще таяли перед глазами, а неопределенность, проявляющаяся все яснее вокруг, уже пугала. Наступившая смерть, так и вовсе вызывала ужас.

Казалось бы, вот она смерть, простая и тоскливая как картофелина, и случилась уже он миллионы раз, но маленький философвсе равно боялся, словно был еще жив. Странное чувство. Вдобавок ко всему — окружающее было видно плохо, вдоль очереди клубился непроглядный туман. И сказать слова утешения бедному маленькому учителю, сказать эти простые слова неправды, было некому.

Он переминался с ноги на ногу, упираясь в спину стоявшего впереди немецкого полковника. Тот был сильно пьян и растерянно оглядывался в поисках компании. Стоявшие рядом шумные цыгане, всем табором попавшие к петлюровским сичевикам в гости, вынудили нудившегося офицера брезгливо отодвинуться. Общаться с ними он считал недостойным. Тем более, что их галдеж вызывал у него головную боль. Цыганские дети, бегавшие друг за другом его задевали, на это немец морщился и отряхивал воображаемую грязь с рукава.

Поборником чистоты был полковник Вальтер фон Фрич, скончавшийся в Вене от цирроза печени в клинике на Шпитальгассе. Путь, приведший офицера в белую палату с палевыми занавесками, оказался долог и извилист. Свой батальон он покинул в Тарногруде, подав прошение об отставке. Служить республике несчастный обладатель каменной печени полагал невозможным, и на последней попойке, устроенной в честь окончания службы заявил покачивающемуся капитану Нойману:

— Генрих, настало время выбирать.

Порядка тут уже не будет никогда, это я тебе говорю. Мир сошел с ума. Германия поссорилась со всеми. На русских, нам, конечно, плевать, здесь нечего делать в этой мерзлой стране. Но зачем мы воевали с французами? Зачем с англичанами? С Италией? Это большая глупость, товарищ. Где теперь брать коньяк? Портвейн? Бренди? Где все это брать? Наши позиции как никогда слабы. У нас остается лишь Мозель, Гессен и Заале. Мы дураки, Генрих. Круглые дураки. А кто думает, что педерасты которые сидят в Рейхстаге поправят ситуацию, дураки вдвойне! Мы проиграли. Германии больше нет.

Нойман приоткрыл правый глаз и согласно кивнул. Ему давно осточертели размышления командира об установившейся Республике, кайзере, предательстве и срыве поставок коньяков. Он мечтал лишь об одном, чтобы полковник провалился на том месте, на котором сейчас находился, провалился вместе с вытертым стулом, на котором сидел, бакенбардами и мешочками под глазами.