Полумейстер

— А Эйгор опять воровал твоего ворона, — наябедничала Гвенис.

Ей было лет двенадцать на вид, и Бринден помнил даже платье, которое на ней. Королева Нейрис сшила его сама — как она сказала, занять руки, пока болеет. Нейрис... вот и она, как и всегда: в углу за пяльцами, прислонившись спиною к боку брата. «И не мешает ей её вера быть призраком в пещере язычника?» — подумал он ядовито.

— Бринден, ответь Гвенис, а то Эйгор лопнет от нетерпения, когда ж его заметят, — сказала Нейрис мягко. — И не кощунствуй.

— Мама, погодите.

Бринден в нас опять не верит; сейчас привыкнет снова и всё пойдёт по маслу, — Дейрон как всегда: стальная шерсть и шерстяная сталь, и тёплый и режет по живому.

Впервые они появились после Летнего Замка.

Снаружи был поздний вечер. Бриндену хотелось, чтоб наступила ночь, зима всех зим, и никогда не утро. Чтобы снег и холод пожрали всех, как колдовской огонь сожрал мальчишку Эгга, и Бету, и их детей. Он выл лютоволками, он кричал вороньей стаей. Он отдал Таргариенам всё — и жизнь, и честь, нарушил право гостя, пролил родную кровь.

А что взамен?

Взамен Таргариен, сын Беты, его малышки, его племянницы, сжёг своего родного отца, и мать, и близких. Ради пророчества, ради пустышки, ради тени могущества, надежды остаться в песнях славным дедом Обетованного Принца.

Взамен Таргариен, сын Беты, его малышки, его племянницы, оболгал своего родного отца, и мать, и близких. «Слабый король, ради нищих простолюдинов предавший лордов и решивший вернуть драконов как последнюю надежду удержать престол», — какая мерзость.

«Глупый король, решивший, что вернуть драконов можно, спалив родню в диком огне. И сам сгорел, боги карают братоубийц», — какая подлость.

И когда сил больше не было, когда он почти сказал проклятье, почти обрёк весь мир на зиму без весны и ночь без рассвета — появился Эйгор. Золочёный череп на торсе воина, с лиловыми огнями в пустых глазницах и ядом на истлевших устах, безжалостный в смерти, не менее, чем в жизни.

Потом был Деймон, изысканный и грустный.

Деймон, простивший Краснотравную — ему и Эйгору. Не забывший, нет, но простивший. Затыкавший брата своей чугунной вежливостью, а Бриндена — улыбкой.

Как проклинать весь мир, когда бранишься? Как быть старым богом, когда ты мальчишка, а старший брат смотрит так ласково?

Шира, его звезда. Она их прогнала и села рядом. «Я буду плакать твои слёзы», — сказала она строго, и плакала: о Летнем Замке, о малышке Бете, о стрекозином принце и его дочери, оставшейся в живых.