Дым без огня

Руслан вцепился в ворот его рубахи, дернул, пытаясь встряхнуть.

— Это вы виноваты!

Он накрыл ладони Руслана своими, не пытаясь отцепить.

— Это все равно бы случилось, — сказал мягко, словно бы с искренним сочувствием. — Позже, незаметнее, ты бы стерся из мира. Из сердец важных тебе людей, стал им чужим. Такова наша общая судьба.

Руслан выдернул руки из кажущихся липкими ладоней, отшатнулся, обхватил себя за плечи. Ярость забивала горло, разъедал глаза — но ей нельзя было давать волю. Слишком отчетливо помнил, как вспыхнула из-за его злости урна от одного жалкого уголька.

Актеон протянул руку:

— Пойдем со мной.

Руслан бы с большем удовльствием разбил ему лицо, но только медленно выдохнул. Спросил торопливо:

— А Охотник? Что вы с ним сделали?

— Не переживай, — снова эта отвратительная мягкая и душащая, как пуховое одеяло, улыбка, — ему ничего не угрожает. Он присоединится к нам.

Словно под дых ударил с оттягом.

— Вы чудовища, — пробормотал Руслан, медленно отступая. — Я не стану таким. Я не хочу!

По лицу Актеона пробежала тень, он на миг опустил взгляд, одернув руку. Руслан не стал разбираться, что у него в голове, уронил тетрадь, вскочил на подоконник, распахнул окно.

На миг обернулся на пробивающийся из кухни свет, сглотнул подступившую к горлу горечь. Не было смысла оставаться, тут ничего нельзя было исправить, верно? Он уже умер, там, в том пожаре, и никто об этом не узнал.

Но что-то изменить еще было возможно.

* * *

Ливень замер на карнизе окна, проводил взглядом едва заметное черное облачко, тяжело облокотился на стену. Он мог бы попробовать его остановить. Наверняка справился бы.

Но, кажется, не хотел.

Вид на рассыпанные светлячками по ту сторону железной дороги огни Западного отчего-то раздражал. Стоило прикрыть глаза, и он словно снова сидел на склоне правого берега Темерника, а внизу пятна фонарей освещали стройку, похожую больше на открытую рану.

«Течение истории безжалостно… Мир меняется, отступают моря, реки прокладывают новые русла. И даже у вина портится вкус.» Кому он это говорил? Кто стоял чуть ниже по склону и неодобрительно рассматривал початую бутылку дешевого портвейна, поднятую Ливнем на уровень глаз? И голоса не вспомнить, только ощущение присутствия — и понимающее молчание.