О холоде

Вдобавок, как мне известно, она ведь…болела?

Волаку тяжело давались слова, он уже понимал, что не принес мне никакого облегчения, и я не лью сентиментальных слёз о возможной встрече с почившей матерью. Потому что мёртвое – мёртвым. Мёртвых нельзя тревожить памятью о жизни, Волак сам так учил, пусть не отрекается теперь.

– Болела, – подтвердила я, глядя на знакомую дверь. Ветер был беспощаден ко мне, но я не спешила идти внутрь. Это на словах я сильна и независима от прошлого, а вот по делу-то, по делу!

Она не просто болела, она умирала.

– Готовьтесь.

И мы готовились. Как могли, конечно, потому что приготовиться по-настоящему нельзя. Тётушка молилась, прислушивалась к её обрывистому нервному дыханию, а я плакала, жалась к креслу, но плакала без слёз. И до сих пор я помню какие эти слёзы были горячие.

– Ты пойдёшь со мной? – удивилась я, когда всё-таки решилась идти, и Волак пошёл тоже. – Дело не такое уж и важное.

– Я для тебя иду, – он не стал уклоняться и ответил, как умел. – Всё-таки, это твой дом. Возможно, твоё прошлое.

– Нет, – возразила я, – это дом мёртвых. Это призрак, а не прошлое. Это тень, которую надо вернуть в последний мир.

Я хотела в это верить в эту минуту. Не знаю, верил ли мне Волак и была ли я убедительна в своих словах, но он кивнул и остался стоять на месте, протянул мне связку ключей:

– Хозяева не шибко хотят быть там.

Время на что? На работу? Не темни, Волак, у тебя не получится. То, что там в квартире, может быть и выглядит как моя мама, но моей мамы нет на свете, и то, что от неё там бродит, уже не имеет к ней отношения. Это тень, а тени нужно отправлять к теням.

Ты так учил. И я научилась, Волак.

***

Холод резанул по телу сразу. Я не стала снимать пальто и разуваться – ничего, переживут нынешние хозяева! Не так уж на улице и сыро ещё.

От призрака. Возможно, от собственного призрака.

Здесь всё изменилось. Даже стены. Прежде они были зелеными и желтыми, мама хотела, чтобы дома всегда была часть лета – того лета, в котором родилась она, и в котором я пришла в этот мир. Теперь тут была какая-то пастельная скука. А ещё – предметов стало слишком много.