Об одном звонке

Она у самого уха Киры, и её длинный змеиный, полный серой слизи язык, касается волос Киры. – Вспомнила меня?

Кира хочет поклясться, что никогда, никогда больше она не обидит никого, не обманет, не предаст, но сейчас – жить, жить, жить…

– Живи! – разрешает Алекто и хохочет в самое ухо Киры.

***

– Жизнь, она, понимаешь, разная, – Алекто разглагольствует с кем-то, кого Кира не видит. Да и не может видеть – червям не положено зрения. – Она хотела жить, я оставила ей жизнь.

– Хозяин не одобрит, – цедит кто-то страшный и далёкий, далёкий самой сутью голоса. – Ты фурия мести, но ты всё ещё в его легионе.

– Я не отрицаю, но меня позвали. Напрямую.

– Кто же знал, что в нашем прогрессивном мире ещё есть пережитки вашей древней веры? – страшный, далёкий голосом, вроде бы смеется, но одновременно его вопрос ставит Алекто на место.

Но Кире нет дела ни до него, ни до кого-либо.

– Проголодалась? – это уже к ней, видимо, так и оставшаяся незримой Алекто, где-то поблизости.

Кира ищет в своё теле голову, чтобы повернуться на звук.

– Ты кушай, кушай, – советует она, – тебе надо набираться сил.

Алекто отворачивается от дивана, по которому ползает белое сильное тело Киры. Правда, теперь в этом белом черве Киру и не узнать, а жаль – многоимённый Филипп, по мёртвой плоти которого она ползла, прогрызая себе обед и ужин, выгрызая место для многочисленного прожорливого потомства, был бы крайне удивлён тому, что его съел не кто-то, а Кира.

Хотя, так были бы удивлены и другие прежние коллеги, которыми белая сущность Киры уже полакомилась и плоть которых привела в негодность.

– Кушай, – советует голос незримой Алекто и Кира слушается, она вообще очень послушная в своей новой сути, и впивается в мёртвую плоть Филиппа.

Не дождутся в ближайшее время люди новых подушек. Закрылся мирок. Съели его, изнутри съели.