Время Крысолова

Легберт в задумчивости вертел в руках очки. В скол треснувшего стекла набился песок, веревочка разлохматилась и мешала смотреть. Хальк молчал. Тогда Легберт поднялся и сходил в прихожую. Вернулся он оттуда с саквояжем в обнимку и, не разжимая рук, сел в то же кресло.

— Ну? — спросил милорд Ковальский. — У вас там что, достояние республики?

— Роман.

— Да бросьте!.. Кто сейчас пишет романы...

— Вот... — со вздохом сказал Легберт и вытащил из-под рубашек и бритвы коричневую тисненой кожи папку. Потрепанные края страниц рвались наружу.

— Знаете, — продолжал Легберт со смущенной улыбкой, — я вот ехал к вам через всю страну, через столицу... это такой кошмар, там же стреляют!

— В Генуэзе вас это не ужасало.

— Ну, там я понимал, за что!

— Я вас, видимо, огорчу, но сейчас стреляют за то же самое. И с этим, к сожалению, я ничего не могу поделать.

Столбы пыльного света протянулись от высокого потолка к вытертому до белизны паркету. И позванивал от сквозняка привязанный к люстре глиняный колокольчик.

Мучительно хотелось зажать его в ладони — чтобы замолчал.

— Если бы можно было это напечатать... Понимаете, это дело всей моей жизни... смешно звучит, верно?

Хальк слез с подоконника и присел перед ним на корточки. Снизу вверх заглянул в глаза. Этот сумасшедший интеллигент не врал. Во-первых, не та порода, а во-вторых...

— Позвольте взглянуть.

Легберт молча протянул ему папку.

Она забыла выключить примус. Чайник вопил, колотя крышкой, жаркий пар заволакивал стекла.

Угасали в тумане черные ветки тополя за окном. Кофе горчил. Марина с отвращением отодвинула от себя недопитую чашку.

Листок бумаги лежал перед ней. Подтекали грифельной синевой строчки: видимо, на клеенке оказалось незамеченное пятно. Слова прыгали и мерцали, как налетевшая на огонь ночной лампы мошкара. Юлиушу будет легче... Желала бы она знать, какое мерило событий у этого человека, с которым так непостижимо и щедро свела ее судьба. Кто она для него? Одна из многих — глупо же в такие-то годы верить в собственную исключительность?.

. Или нечто большее. Артефакт. Как для Яррана. Ходячая икона — или просто женщина, которую следует сперва жалеть и только потом любить?

Ярран? Кто это? Непривычное, чужое сочетание звуков… как обкатанный морем осколок стекла – вроде и края гладкие, и не больно, а урони об камень, и брызнут острые искры. Она знала этого человека? Впрочем, какая разница.

Хотелось другого.