Время Крысолова

— Например, здоровье моей жены. А заодно, хотелось бы знать, где она находится.

У Феличе сделались странные глаза. Так бывает, если на пыльный камень вдруг плеснуть водой – из-под серой пленки вдруг проступает цвет, узор прожилок, и солнце блестит в каждой капле, в каждом вкраплении слюды…

— Милорд Ковальский, мне жаль, но государыня умерла полгода назад. Ее погребли в Храмине Твиртове. А воскрешать умерших господь пока не спешит.

— Зато кое-кто другой с его делами вполне справляется.

— Что? – переспросил Феличе.

За кружевной оградой, окружающей дом, вздыхали, протягивая к солнцу корявые ветки, старые яблони, зеленый дым юной листвы стоял над ними. Пахло нагретой землей и какими-то весенними цветами. Тонкие стрелки нарциссов, высаженных в стоящий на крыльце вазон, едва слышно шуршали и позванивали под ветром, как будто были сделаны из стекла.

В этом великолепии весны разговоры о смерти выглядели безумием. Хальку подумалось, что после того, что он сейчас скажет Феличе, им обоим можно будет смело вызывать санитаров.

— Я был в Твиртове, — проговорил он. – И могу тебе поклясться, что ее там нет.

— Я знаю, — сказал Феличе. И отступил в глубину прихожей.

Они сидели в полупустой кухне, залитой ярким солнцем, друг напротив друга, по разные стороны стола, на котором стояла глиняная тарелка с мороженой вишней и два низких широких стакана. Осколки льда таяли, растворялись стеклянными струями в нидском коньяке.

Здесь пахло сухими травами и – кисло и влажно – оттаявшей вишней, и солнце дробилось в медных боках котлов и прочей кухонной утвари, разбивалось алыми зайчиками в витражных вставках оконных стекол, зажигало огни в стеклянной посуде, ласково гладило сине-белые изразцы огромной печки.

Феличе сидел, обняв ладонями свой стакан с коньяком, которого он так и не пригубил, и, глядя поверх головы своего нежеланного гостя, рассказывал обо всем, что случилось здесь в прошлом октябре. Или почти обо всем. Хальк догадывался, что в этом рассказе умолчаний примерно половина, если не больше, хотя надо отдать Феличе должное: лгать он не стал.

— … Он лишился половины пальцев на правой руке. Мой дорогой кузен. Который заварил всю эту кашу. А я… в общем, если бы не Лаки…

— А государыня?

Феличе замолчал и взглянул на Ковальского. Он так надеялся, что за этим рассказом, за чудовищными хитросплетениями чужой лжи, забудется самое главное. Но этот человек не из тех, кого можно заморочить словами.

— Я… я не знаю.