Время Крысолова

Джемма упала, закрывая руками лицо. Между пальцами проступало красное. Где-то он читал, что мужики, если бьют женщин, почему-то всегда норовят в лицо. Такая вот грустная правда жизни. Было очень тихо. Она вставала в этой звенящей тишине, хрустело битое стекло. Он смотрел и ждал, и знал, что если она еще скажет хоть слово...

— Что... что здесь у вас?! Дядя Саша!

— Кир! — Он обернулся, увидел мальчишку в дверях. Каким-то извращенным восприятием, одновременно его и Джемму, поднимающую руку с револьвером, ... и за секунду до выстрела уже все знал, но только знание это не могло принести ни помощи, ни вреда.

— Кир, на пол!!

Жизнь создателя очень даже конечна. Особенно если выстрелом из “сэберта” вдребезги разнести себе башку. Плевое дело, и карабин под ванной... полезь и возьми. А можно отобрать у этой идиотки Джеммы ее «лемпарт»... тоже выйдет недурно. И куча народу вздохнет с облегчением. Или не вздохнет: когда всерьез начинаешь обдумывать способы самоубийства, граждане могут спать спокойно — ничего ты с собой, любимым, уже не сотворишь.

— Саша. Откройте мне дверь. Сейчас же.

— Подите к черту.

Из крана, брызгая, текла вода, на белом кафеле оставались ржавые разводы. Джемма скреблась под дверью, как кошка, которую сволочи-хозяева не пускают поутру домой. И голос у нее был тоскливый, жалобный. Надо полагать, в предчувствии доклада в столицу...

Хальк попытался — ради развлечения — представить, что она там напишет. Если отбросить все терзания, в сухом остатке выйдет – что? Труп поднялся и сбежал.

Какой труп? тринадцатилетнего мальчишки или этого... Крысолова?.. тогда это никакой уже не труп... Словом, по моне Риварес уже рыдает местная клиника неврозов. Горькими слезами. Господи, подумал он, я знаю, что это цинично, что так нельзя, но как можно, я знать не умею давным-давно... эта стерва напишет в столицу отчет, и они поймут, что были Врата... и Лиза.

И… я не буду думать о том, что только что случилось. По крайней мере, сейчас. Иначе у этого мартиролога появятся все основания быть продолженным.

Дверь грохнула, распахиваясь настежь. Белая, как полотно, Джемма со слабым писком отлетела к косяку.

Потом он собирал вещи, торопливо мечась из комнаты в комнату, а Джемма ходила следом, вздыхая и заламывая руки, и рассказывала ему, что в столицу нельзя: “Вы же не хотите, Саша, на каторгу!..” Он представил себе каторгу — вечную! — и подавился истерическим смехом.

— Да бросьте вы кудахтать, Джемма! Лучше дайте вон ту стопку бумаг.