Апрельское адажио

Это единственное действие, которым она реагирует на мой приход.

Я подошел, взял ее за ладонь и, вынув из пальцев платок, усадил рядом.

— Что ты хотела сделать? Вытереться? Ты умывалась? — Я бросил взгляд на раковину, которая находилась тут же, в комнате. Из крана капала вода. Наташа никогда не закручивает кран до конца, сил не хватает.

Промокнув ей на всякий случай лицо платком, хотя оно не было влажным, я погладил ее по руке.

— Ты отлично выглядишь, — сказал я.

Наташа улыбнулась. Я за ней вслед. Да, я знаю, она часто улыбается невпопад, но хочется думать, что иногда улыбка все-таки предназначена мне.

Я поднялся и пересел в кресло. В сущности, мне здесь нечего делать. Наташа умеет часами сидеть или стоять, уставившись в одну точку. С ней нельзя поговорить, ее нельзя удивить, обрадовать, напугать. Можно только сидеть и смотреть, как она глядит в окно, на фиалки, как ходит по палате, как обедает.

У нее сохранились все рефлексы, все навыки, приобретенные в детстве. Она обходится без памперсов, нормально ест, не пытается выковырять себе глаза или порезать вены.

Ее запирают, и она не пытается вышибить дверь.

Наташа молчит. Смотрит и молчит.

Иногда я хочу убить ее за это молчание.

Но я прихожу и сижу в кресле.

— Мареев, вы тут? Максим?

В комнату заглянула медсестра.

— Да, тут.

— Все в порядке? Наташе помощь не нужна?

— Нет, спасибо, все нормально.

Дверь закрылась.

Несправедливо, Наташа единственная, кого я не могу разглядеть с помощью своего дара.

Ее аура — назовем все-таки аурой — практически прозрачна. Пытался. Не вижу. Удивительного в этом, наверное, мало. То, что случилось со мной, случилось и с ней, только… наоборот.

Мы ехали под восемьдесят, не больше. Произошедшее — не наша вина. И обкуренному мудаку, который врезался в нас на своей «хонде», тоже счет не предъявишь, сдох на месте. А мы выжили. Даже сами вылезли из того, что раньше называлось машиной. А затем оба потеряли сознание.

И оба одновременно, как говорят врачи, очнулись.

На следующий день, едва придя в себя, я стал видеть «поля» людей, а Наташа перестала разговаривать. Чем больше развивались мои способности, тем быстрее угасала она.

Это я понял не сразу, думал у нее обычные последствия аварии. А когда понял, все равно ничего сделать не смог.

Я пробовал ее лечить, воздействовать на ауру. Раз за разом я касался ее, тянулся к ней мысленно. Но оболочка вокруг Наташи оставалась прозрачной и будто аморфной.