Апрельское адажио

Но повлиять… Ладно, если воздействие недолгое и происходит в пределах нескольких метров, как сейчас. Тогда я восстанавливаюсь довольно бодро. А если объект мне не виден, приходится туго. Да и предел моего «видения» тоже ограничен тремя десятками километров.

А ведь я собирался провести небольшой разведывательный сеансик с мэром. Дана всего неделя, и нужно успеть подготовить нашего Александра Валерьевича к основной манипуляции. Тем более, ее придется проводить непосредственно во время думского выступления. Внушить нужные мысли я могу и заранее, но поскольку мысли внушенные, то и выветрятся они за несколько часов.

Тьфу, пропасть, этот пьяница всю мазу испортил. Никак не могу сосредоточиться. Придется отложить. Джедай хренов…

По-честному, джедай из меня и правда хреновый. Люди, которые теперь дают мне задания, ничуть не похожи ни на доброго магистра Йоду, ни на справедливого магистра Винду. Скорее уж — на сенатора Палпатина.

Следующее утро снова началось с автобуса. Задание заданием, но сегодня пятнадцатое апреля.

Белое здание скрыто за высокой оградой, летом, когда вокруг шапки зеленых листьев, его и не видно. Но в апреле среди голых веток можно заметить второй этаж и покатую крышу.

Я вошел внутрь. Тихо, спокойно. Как и должно быть в клинике для умалишенных. Тут нет буйнопомешанных, только кроткие и ласковые, как овечки, с таким же овечьим взглядом. Тупым и безразличным. А если кто-то и не кроток, ему довольно быстро объясняют, как нужно себя вести.

— Второй этаж, Мареева.

— Да-да, проходите.

Меня тут знают, пропустили бы и без фамилии, но я продолжаю называть. Здесь так принято.

Я все-таки чуть задержался.

— Как она?

— Без изменений вроде.

Без изменений. Два года без изменений.

— Спасибо.

Комнатку, в которой она лежала, палатой назвать было трудно. Чистенькая, даже уютная, не только с кроватью и тумбочкой, но с большим креслом и оливковым пледом поверх одеяла. На подоконнике гортензия и крошечные фиалки.

Лучшее, что я смог найти в нашем городе за деньги.

Она стояла рядом с кроватью. В тонком свитере и мягких фланелевых брюках, сжимая в пальцах то ли платок, то ли бумажную салфетку. Волосы были убраны в коротенький хвостик. Ей всегда шел хвостик.

— Наташ. Это я.

Она повернулась, медленно. Она всегда поворачивается, когда слышит мой голос.