Миссия

– Так вы русин… Ну, да, и креститесь по-своему… Но перестаньте скромничать. Мне уже сообщили, каквы пели на гулянке. Дай вам флейту – вы всех за собой уведёте…

– Этим не владею. Радость, веселье – да. Защитить себя сумею. Но зло мне запретно.

– Что так? – наконец, сел и Клэнси, не сводя с Тима сердитых глаз.

– Родовой завет.

– Вы из потомственных?

– Дед мой, о котором я упоминал, был мольфаром. Так зовут в Карпатах заклинателей погоды. За это его и убили австрийцы… Дар передаётся через поколение, вместе с запретом.

Вот, досталось мне. Я утолил ваше любопытство?

– Почти.

– Пока вы новые вопросы не придумали, позвольте мне спросить.

– Извольте.

– Кто она?

Прежде, чем ответить, Клэнси в раздумье покатал по столу свою палочку.

– Вы… ваш отец уехал из Карпат в поисках лучшей доли? С надеждой на успех?

– Примерно так.

– Значит, поймёте. Наш Макс покинул Австрию по той же причине. А теперь представьте, что есть… некое место. И те, кто ищут новой жизни, уходят оттуда, оставив в прошлом всё… даже тело и память.

Обгорая, выгорая по дороге. По-другому пройти сквозь горнило страданий нельзя. Дальше – кому как повезёт. Обычная судьба эмигрантов. Один так слаб, что не дошёл. Другого тяготы пути добили, уже здесь. Третий, четвёртый, пятый – прижились… Вы их видели. Даже в истинном облике. И песню их слышали. Быть не может, чтобы Онората её вам не спела.

– Спела.

– Стоит ли мне продолжать? Умному достаточно. Просто надо раз и навсегда усвоить – наша юдоль скорбей вовсе не так плоха, как кажется.

Здесь просто рай в сравнении с горнилом.

– Там действительно насколько плохо?

– Хотите заглянуть туда?.. Волосы ваши жаль – такой красивый цвет, а станет седым.

– Что, это неизбежно?

– Почему, по-вашему, я бреюсь налысо? Угадайте.

– Вам-то зачем было ходить путём Канозо? Вы менеджер, наёмный управляющий…

– По должности. Устав велит – мажордом должен знать, с чем имеет дело.

– И каковы ваши впечатления? – В Тиме проснулся учёный, а наука жалости не знает.

– Их не передашь. Если грубо – оглушительный слепящий гул и… – Клэнси запнулся, будто ему к горлу подступило, но преодолел себя, – и они. Легко понять, почему их влечёт сюда, через любую лазейку.

– Тех, что на фреске?

– Падре, мир праху его, слишком мягко описал художнику их вид в горниле. Жалостливый был. Другой бежал бы отсюда до Мехико без передышки, а он остался и взвалил всё на себя.

– Да и вы не из робких. Должно быть, вас предупреждали…

– Было дело.