Миссия

Всё-таки ему придётся покинуть Дом… Лив, он славный малый, но посторонний.

– А он Богом клялся и крест целовал, что за меня заступится.

– Лив, клятвы клятвами, а жизнь сильнее.

– Неужели он вот просто так и уедет?..

– У него своя судьба.

– Тогда… скажи ему, что я… что я его…

– Нет, детка, этих слов не говори. Ты к нему от страха потянулась, а минует страх – пройдёт и чувство. Вот увидишь.

– А ты? Ты сама?.. Ведь он нравится тебе, верно? Только не ври! Я угадала?

– Не знаю… Он умный, владеет собой, знает свой интерес.

Других людей понимает и отзывчив к ним. Но внутри у него твёрдо, как железо. Кажется, эту его сердцевину руками не взять. Которая смягчит его, та будет счастлива. Не я. Мне он мог бы стать братом – на такого можно положиться.

На лестнице послышались шаги Хосемы.

– Всё, хватит болтать, пора твоей причёской заниматься. Сейчас намочим твою гриву сахарной водой, сделаем укладку и подсушим рефлектором…

– Зачем мне причёска?.. Глупо это.

– Таков обычай, детка. Без правил и обычаев вся жизнь – как прерия с диким зверьём.

Молча, терпеливо ждала Ливия, пока сохли волосы. Она становилась очень красивой, какой, может быть, никогда раньше не бывала. Но её красоту ждал саркофаг, и ни один парень ею не залюбуется. Только потом… потом… после страха.

Старик-Депресняк – громадное чучело; его строят на фиесту в Санта-Фе, а потом жгут огнём, – не дождался её письма. Страх остался с ней и давил в груди, сжимал обручем голову.

Издалека, из-за каменной толщи, доносилось пение луговых волков.

Индейцы говорят, что когда мир кончится, и всё исчезнет, останется лишь ночь и в ней – койоты. Так им судил индейский бог – воем оплакивать ушедший мир, в котором всё было прекрасно – мужчины, женщины, песни, птицы в небесах и кони в прерии.

* * *

1«Tarakihi» («Цикада»), т.н. «детская» хака – боевая песня и танец народа маори. Перевод авторов.

Глава 7

С наступлением тьмы на углах галерей, квадратом опоясавших патио, зажгли по старой висячей лампе-керосинке.

Похоже, они служили ещё во времена Джеронимо, а пистолерос под ними резались в карты и пили текилу. Разглядеть что-либо эти жалкие светильники не позволяли – только идти по прямой, без опаски врезаться в колонну или упереться в стену.

Патио между слабых четырёх огней заполнял зыбкий полумрак. Нагревшиеся за день каменные плиты остывали. Струящееся ввысь тепло рисовало в темноте шевелящиеся фигуры – то ли деревья, то ли неясные силуэты.