Чародейство доктора Кшеминского

Яцек уже нащупывал в кармане подаренные Мотей отмычки, но вдруг понял, что они ни к чему.

Дверь просто не была заперта.

Он подкрался, приоткрыл и заглянул в павильон.

Внутри лежал снег.

Снег казался настолько настоящим, что Яцек невольно прикрыл за собой дверь. Вдруг растает от ветра. Наклонился и потрогал пальцем — и удостоверился, что снег был сделан из ваты.

Только потом, словно бы успокоившись, он огляделся и обнаружил, что в ангаре совсем не темно. Вот почему он смог увидеть снег.

Ангар был весь заставлен декорациями.

Яцек двинулся вперёд, ориентируясь больше по наитию. Вата поскрипывала под подошвами, как будто там и правда был свежий снежок.

Зачем им столько снега? Видимо, какая-то часть фильма должна была происходить зимой, почти под Сочельник.

Плохо, что он не догадался ничего толком узнать об этом фильме. Конечно, дело был тайным, и даже Мотю он не мог взять на вылазку. Но почему не выяснить, что за историю тут собираются снимать? Может быть, она по подзабытому тексту кого-то из классиков? Кто-нибудь из знающих людей мог бы ему с этим помочь, даже не вдаваясь в подробности… Да хотя бы пан Хондж, учитель истории. Хоть и подозревают его в симпатиях к коммунизму — но ведь Яцек не собирался за него голосовать на выборах.

Яцек решил для себя, что он просто не успел подготовиться. Всё равно от книжной мудрости в его положении толку не больше, чем от неведомой пани Гарабурды. И вообще — хватит об этом!

Тем временем лабиринт всё не кончался. Более того, он становился всё жутче, а нарисованные на щитах дома не были похожи ни на современную, ни на готическую архитектуру. Иногда он проходил под арками, иногда нырял под колыхнувшийся алый занавес, прошёл мимо нескольких загадочных фанерных прямоугольников, в которых были вырезаны человеческие силуэты — и вдруг наткнулся на огромную статую, сделанную из папье-маше.

Статуя, насколько он мог разглядеть при свете красных и жёлтых лампочек, изображала Прометея, отпрянувшего в сторону при виде подлетающего орла. Левой рукой титан держался за едва зажившую печень, а правой тщетно замахивался в сторону неба.