Град Изумрудный

Сколько она жила тут, в самом сердце нового болота, сказать не мог никто. Ни властям, ни людям чести до нее не было никакого дела, сама же она, по дремучей своей не-молодости, и вовсе об этом забыла.

Веревочка вилась причудливыми изгибами, и была та веревочка намного длиннее, чем многие иные, встречавшиеся Софье-Софи-Соноре по пути. Конец нашелся: в этот день ей исполнилось сто лет, о чем она, конечно, даже и не вспомнила.

Выходила она редко: старость. Старалась-то она изо всех невеликих сил, и Низшие Сути на старание отвечали — в ответ на дела, разные, но неизменно недобрые, понемногу, лето за летом продлевая тягостную старухину жизнь.

Жизнь, не молодость — та давно ушла, вместе же с молодостью канули в минувшем и гибкость суставов, и уверенный стук сердца, оставив взамен постоянное колотье в левом боку, нападающую иногда жажду и присохшие чешуйки старой кожи, покрывающие почти ничего не чувствующие стопы.

Сегодня выйти пришлось. В дому закончилось сразу все: даже соль осталась только заговоренная, и сыпать ее щедро в кашу — чувство вкуса с годами становилось все слабее, и требовало все большей мерки приправ — рискнул бы только полный невежда или полный же дурак.

Впрочем, даже этой солью приправить было бы нечего, кроме крутого кипятка и щепоти слегка прогорклой муки.

Той, что звала себя Сонорой, пришлось облачаться в неизменно черные вдовьи одежды и волочить усталые ноги через два квартала — в ближайшую лавку.

В лавке торговали едой и мелочными товарами, причем такими, что у полицейского агента службы кашрута наверняка возникли бы вопросы самого неприятного толка, но агент этот все не торопился являться во всей своей наказующей красе.

Это устраивало владельца лавки и покупателей, частых и случайных: двухнедельные яйца, подгнившие с одного боку овощи или заветренная жильная обрезь вполне годились в пищу горожанам, не имеющим достойного и постоянного дохода.

Сонора, по ветхости своей, не понимала перемен и не любила их. Жизнь ее застыла на некоей условной отметке, ни вперед, ни назад, и от окружающего мира старуха ждала того же. Ждала, и, по мере убывающих сил, воспрещала миру своему крутиться.

Перемен оказалось сразу две.

Старуха сгорбилась, и, подволакивая левую ногу, почти вплотную подошла к туго натянутой — совсем, значит, недавно появившейся — ленте полицейского ограждения.