Люди и то, что от них остаётся

Толя немного постоял, глядя по сторонам, потом избавился от кляпа, отшвырнул. Сплюнул два раза, подобрал фонарь и, обходя тела, пошёл к двери.

– Я кладовщик, – сказал уткнувшемуся в пол Быкову.

Группа с ключом ушла недалеко, добежали только до комбинатского забора, там все и лежали. Нога ещё болела, но уже не так резко, терпимо. Толя посветил, отыскал Курочкина, – тот распростёрся, примяв тростниковые побеги, у самого забора, – нашёл и подобрал ключ. Направил свет на лица: глаза у всех закатились, тела подрагивали как в агонии.

Под стеной щурился сторож Гадюкин. Он прикрыл глаза рукой, что-то забормотал. Толя поднялся и шагнул к нему, присмотрелся. Пахнуло перегаром.

– А-ха-ха! – Толя хлопнул себя по животу и зашёлся в приступе смеха. – И так бывает! Энтузиаст! Свободный художник, сволочь по призванию! Баба Маша наоборот.

– Что… что… – залепетал сторож. Он, казалось, трезвел на глазах.

Толя посерьёзнел, шагнул к нему, замахнулся фонарём. Остановился, пожалел: сам не понял – то ли Гадюкина, то ли фонарь.

– Иди домой! – гаркнул сторожу в лицо. Тот отшатнулся, грохнулся в заросли, пополз на карачках. Потом поднялся и, шлёпая по грязи, унёсся в темноту.

Толя вздохнул, посветил вокруг: где-то здесь пряталась тропинка, что вела вдоль забора за угол, ко входу на комбинат.

В кармане пискнуло, эсэмэска. Посмотрел – от Алёны. «Забери меня отсюда».

Тут же увидел её, словно здесь, рядом: сидит на койке, поджав колени, смотрит в тёмное окно. Заныло в груди.

– Заберу, – сказал Толя. – Сегодня же и заберу.

Сунул телефон в карман.

Над комбинатом покачивался большущий, невидимый простому глазу смерч. Светился тускло, тянулся в туманную вышину. Где-то далеко заливисто лаяли собаки.

Как-то теперь жизнь пойдёт, подумал Толя. Усмехнулся: по-другому, видать, пойдёт. Едва ли легко, это да. Но скучно, кажется, не будет.

Посветил фонарём под ноги и пошёл, прихрамывая. Сверху через прореху в облаках на него смотрел кусочек неба.